Брак по-американски

Пол Грегори сидел в вестибюле «Хилтона» и рассматривал людей. Тут тусовалась элитная публика, холеная и лакированная, как дорогие шахматы…. Вначале он увидел кудряшки. Когда мужской взгляд видит такое чудо — все прочее временно перестает существовать. Они были мелкие-мелкие, как вьюнки, невесомые, как дым, и топорщились сразу во все стороны. Пушистая голова выглядела, как какой-нибудь необыкновенный цветок с бахромой и тычинками. Цвет их колебался от каштанового до светло-бежевого, и было видно, что это чистая природа, без покрасок, завивок и прочая…. Кудряшки двигались к выходу, грозя исчезнуть из поля зрения, и Грегори вскочил с кресла. Кроме всего, ему было очень интересно увидеть, какое у Кудряшек лицо. Опыт подсказывал ему, что природа обычно компенсирует подобным буйством недостаток красоты в других местах, и он разглядывал Кудряшки настороженно, почти ревниво.Вот они остановились, достали что-то из сумочки… нагнули головку… обернулись…Грегори вздохнул с облегчением: из-под кудряшек выглянула самая смазливая мордочка из всех, кого он сегодня видел в этом вестибюле. В ней было что-то от обезьянки, но не смешной, а ужасно милой, — в сочетании с плавным, изящным контуром личика, сделанного из одних округлостей. О нем хотелось говорить уменьшительными — маленький, чуть курносый носик, озорные губки, распахнутые глазки с хитринкой; кожа его была такой бархатно-ровной и юной, что Кудряшку хотелось облизать, как сочный плод. Вернее, плодик…«Стоит ли?» — спрашивал себя Грегори, подходя к Кудряшке. «А впрочем, уже поздно…» — Вам что-нибудь нужно? Я увидел, как вы что-то ищете в сумочке, и подумал, что, может быть, могу вам помочь… — Вы подошли ко мне из-за моих волос? — Кудряшка испытывающе посмотрела на Грегори. — Ддда, черт подери, — рассмеялся тот, преодолев замешательство. — Пожалуй, можно сказать и так. Но и не только… — А какая еще причина? — Ну, и то, что под волосами — оно тоже… вполне годится. Сойдет, так сказать. — Как же вы все похожи… — Кто это «мы»? — Мужчины. Ко мне все подходят из-за моих волос. Липнут на них, как мухи на мед. Я ненавижу их. Побреюсь налысо, и вот вам всем!.. — Что вы! — Грегори почти испугался. — Если вы это сделаете, вас надо посадить в тюрьму. За ущерб, нанесенный природе… — Мне все равно. И вообще… я замужем. Так что… гладьте скорей — и… — Гладить? Что гладить? — Ну как же: все просят погладить. Мои волосы. Абсолютно все… А вам что, не хочется? — Хочется. Очень.Грегори осторожно коснулся пушистых тычинок. Кудряшка стояла против солнца, бьющего из окна, и они светились золотом. На ощупь они были, как тополиный пух. В них хотелось купаться, утонуть, захлебнуться в щекотной мягкости… — Вы давно замужем? — спросил Грегоги, со вздохом убрав руку из золотого пуха. — Два дня. — Ооо!… Поздравляю. — Спасибо, но… — Что? — Нет-нет, ничего… Просто муж… Да нет, ничего. — Но я же вижу, что вам хочется рассказать. Рассказывайте уж, коли начали. — Да тут и рассказывать нечего. Поженились между делом, будто в фаст-фуд заскочили. Прямо со свадьбы он поехал на деловую встречу. Он весь в бизнесе, в переговорах, у него глобально-интегративный уровень… — И в «Хилтоне» вы… — Да. У него встреча в номере, а меня он даже с собой не пустил. Я жду его, чтобы перехватить между делами, урвать время, хоть капельку… Мы могли бы тогда… А то ведь он даже не сделал со мной то, зачем женятся. Не знаю, зачем я вам все это рассказываю… — Наверное, накипело? — Наверно… Но он уже скоро спустится, так что вам лучше тут не ошиваться. — Ревнивый? — Не знаю. Я ничего о нем не знаю… — Можно нескромный вопрос? — Валяйте. — Вы девственница? — Я? Вообще-то да… А вы — нахал! Это не вопрос, а утверждение. — Я знаю. Хотите услышать правду? — О чем? — О вас. Вы делаете огромную ошибку. — То есть? — У вас неверная тактика. Вы поставили себя жертвой. Он думает, что это вам надо, чтобы он вас любил и замечал. Все совсем не так. На самом деле это ему надо, чтобы такая роскошная женщина, как ты, оказывала ему честь и замечала его жалкое существование. Ты поняла? Все совсем наоборот. — Думаешь? — Тут и думать нечего! Он просто тобой пользуется. И тут есть только один выход… — Какой? — Показать ему, что ты не бумажник, который можно сунуть в карман. Пусть пошевелит задницей, чтобы снискать твою благосклонность. Пусть увидит, что ты совсем не привязана к нему, что у тебя есть своя жизнь, в конце концов! Тогда он запоет по-другому… — И что мне нужно сделать? — Что-нибудь экстраординарное. Эксцентричное. Из ряда вон выходящее. — Например? — Например, поехать ко мне. — К тебе?! — Да. Это будет ему хорошим уроком. — Но… но ведь я замужем. Как можно?… — Ты — самостоятельная, независимая женщина, а не рабыня, — терпеливо разъяснял ей Грегори. — Что плохого в том, что я приглашаю тебя к себе? — Ты… ты приглашаешь меня — или мои волосы? — Хм. Послушай… как тебя зовут? — Сьюзен. Сью. — А меня Пол. Пол Грегори. Послушай, Сью… ха, «Кудряшка Сью», прямо как в том фильме!… слушай: я не парикмахер. Я мужчина. Я приглашаю тебя, потому что… честно говоря, у меня давно колом стоит. На тебя. — Что?!… Ты что, думаешь, что я… — Я ни к чему не буду тебя принуждать. Обещаю. Все только так, как ты захочешь, и никак иначе… Ну? Что скажешь, Кудряшка Сью?Она молчала. Затем, не говоря ни слова, направилась к reception. Легкая, скользящая ее походка била прямо в нутро, где уже зудели кудряшки и пухлые губки-лепестки… Грегори шагнул было за ней, но остановился.Сказав что-то портье, она вернулась к Грегори, застывшему в ожидании: — Я сказала, чтобы ему передали… Ну, веди меня, Пол Грегори! Трам-пам-па! — она закружилась на каблуке и нервно рассмеялась. — Вперед, рэйнджеры!… Не обращай внимания, это у меня от эмоций. Я очень эмоциональная, это моя беда…«Черт, черт… неужели добыча будет такой легкой?» — думал возбужденный Грегори, не веря своей удаче. Когда они подходили к паркингу, навстречу им выкатилась коляска с безногой девушкой-латинос. В руках у нее была картонка «Help Me!». Грегори хотел пройти мимо, — но Сью подошла к ней, о чем-то спросила и достала бумажник. Ее лицо удивило Грегори: хитринка вдруг исчезла, а губы-лепестки сложились в жесткую маску.Решив, что отстраняться некрасиво, Грегори подошел к нищенке, добыв из кармана шикарный, как он считал, взнос — пять баксов. Сью как раз вручала подаяние; нищенка возражала почему-то, и Сью настойчиво уговаривала ее. Протерев глаза, Грегори убедился, что цифра на бумажке Сью — действительно «500»… — … Ты так много дала ей. Наверно, ты очень добрая, да? — спросил Грегори, когда они садились в его тачку. — Я эмоциональная, я же говорила, — усмехнулась Сью. Личико ее вновь сжалось в жесткую маску… но тут же опять стало забавным и милым, и Грегори разливался соловьем, вдохновенно превышая скорость.*** — Ну, за знакомство! — Сью нервно подняла бокал. — Нет: за Новую Жизнь! За новую, независимую … Сью! Прекрасную, добрую, милосердную… и за ее кудряшки. Они не против? — Не против. — Сью рассмеялась, фыркнув в ладонь, и чокнулась с Грегори.Тот опрокинул в себя бокал, щелкнув накладным пальцем об стекло, и вытер платком губы. — А недурное у меня винцо? Легкое, искристое, как ты. — Мужская манера: залпом… У тебя что-то с пальцем? — Да. Грубо говоря, его просто нет. — А… — Это долгая история. Я расскажу ее тебе, когда мы подружимся настолько, что тебе не будет скучно слушать байки старого холостяка. — Ты старый холостяк? — Да. Все мои друзья помешаны на моей женитьбе. Мне пересватали уже весь Куинс и, кажется, скоро начнут делать вылазки в Нью-Джерси*. ___________________________*Соседний штат с Нью-Йорком, на противоположном берегу Хадсон-ривер. — прим. авт. — Ну, так в чем же дело? — Ооо… Ведь я не только старый, но и очень требовательный холостяк. Мне подавай не то и не другое, а чтоб именно в самую точку. В тютельку, иначе говоря. Которая сама знаешь где растет. Или не знаешь? — Эээ… — Не знаешь?По мере их разговора Сью начинала заметно нервничать: ерзать, вертеться, барабанить пальцами по столу… — Почему ты все время смотришь на часы, Сью? — О, прости: дурацкая привычка. — Наверно, муж приучил? — Наверно…«Пора приступать к атаке», подумал Грегори. — А теперь, Кудряшка Сью, давай сменим пластинку. — Что… что ты хочешь этим… — Сью подхватилась, глядя исподлобья на Грегори. — Я хочу пригласить вас на танец, мисс Кудряшка. Позвольте проводить вас в танцпол. — Танцпол? — Ага. Небольшой вечерний танец на двоих. При свечах…Грегори галантно протянул руку, Сью взялась за нее холодными, как ледышка, пальцами, и они встали из-за стола. — Это будет особенный танец, — говорил Грегори, вводя ее в просторную комнату, обставленную просто, но изысканно, даже изощренно. — Танец, в котором все зависит от костюма… — От костюма?… Красиво у тебя тут. Как для старого холостяка… — И много ты видела холостяцких домов?… Итак, Сью… — Грегори зажег свечи в подсвечниках и выключил свет. Сразу стало темно, жутковато и волшебно. В воздухе обозначился тонкий, пронзительно-пьянящий аромат: свечи были ароматическими. — Итак, Сью, давай присядем вот в эти кресла. Скоро свечи разгорятся в полную силу, и наступит время нашего танца. Но перед этим я хотел бы сыграть с тобой в одну игру. — В игру?! В какую? — О, это очень простая игра — в ассоциации. Блиц-партия. Я говорю слово, ты говоришь свое. В течение двух секунд. У меня в мобилке как раз подходящий секундомер — громкотикающий… Медлишь больше двух секунд — значит, проиграла. — Но зачем это? — Таким образом мы решим наш главный вопрос: как нам танцевать. Если ты проиграешь больше трех раз — мы танцуем без одежды. Совсем. — Но… — Чтобы все было по-честному — выбирай количество слов. Двадцать тебя устроит? — Эээ… много. Давай десять. — Пятнадцать… — Двенадцать! — Идет. По рукам! Ну что, готова? Внимание… включаю!Свечи заливали полумрак зыбким мерцанием, дрожащим на стенах и на груди Сью. Ее кудряшки отблескивали тусклыми золотинками, как рождественский дождь из фольги. — Итак… Свечи? — Романтика! — Ночь? — Звезды! — Мужчина? — Эээ… — Первый проигрыш! Обман? — Правда. — Двое? — Ужин. — Ужин? — Вино! — Вино? — Эээ… — Второй проигрыш! Женщина? — Свобода. — Деньги? — Возможности. — Ограбление? — Эээ… Полиция! — Отрава? — Бокал. — Мужчина? — Эээ… — Третий проигрыш! И двенадцатое слово. Ты проиграла, Кудряшка Сью. Одно слово — и мы никогда не станцевали бы этот танец так, как его нужно танцевать. Но ты проиграла… — Грегори встал и не спеша подошел к ней.Сью тоже встала: — И что же теперь… — Танец начался! — откуда-то заиграла музыка, тихая и пронзительная, как аромат свечей. — Танец начался, а мы все еще не в форме. Приготовьтесь к танцу, мисс Кудряшка!Грегори подошел к ней и медленно расстегнул ей пуговицу на блузке. — Спешить не будем. Теперь вы помогите мне…Сью молча смотрела на него; затем протянула руку и расстегнула ему пуговицу на рубашке. Руки Грегори мягко взяли ее за бедра — и повели в ритме едва слышной музыки… — Это особенный танец, — шептал он, плавно покачиваясь с ней. — Бесконечный, как эта ночь. Нам некуда спешить…Вскоре все пуговицы были расстегнуты, и на пол упала блузка Сью, обнажив округлые плечики и ложбинку груди, а за ней и рубашка Грегори. — Пришла пора раскрыть все тайны, — шептал он, плавно поднимаясь от бедер Сью к ее спине. Не прерывая танца, он щелкнул замком бюстгальтера и медленно потянул к себе черные бретельки… — Теперь ты.Сью потянула наверх его майку, и она упала на пол. — Я, кажется, сошла с ума, — хрипло сказала она. — Никогда раньше я бы не… — Мы оба сошли с ума. Пусть тебя это утешает, — отвечал Грегори, стягивая черное кружево с округлых полушарий. Вырвавшись из плена, груди Сью раздались в стороны, затрепетав упругими большими лунами. Их соски выпирали врозь, как рожки чертенка. Сью посмотрела на них, словно не могла поверить, что они голые; потом — на Грегори… — А теперь — новый этап танца. Готова? Вдохни глубоко… выдохни… Есть? — и Грегори вдруг обнял Сью, влепив ее в себя, в свою голую кожу — грудь к груди, живот к животу, плечи к плечам, плотно-плотно, клеточка к клеточке, — и стал мягко вминать ее себе в тело, не прекращая танца.Сью охнула, обожглась телесным теплом, утонула в нем, растеклась, задохнулась — и вжалась носом в шею Грегори, свесив кудряшки ему на спину.Они покачивались так довольно долго, пьянея от близости. Затем руки Грегори, поглаживающие спину Сью, расширили зону прикосновений, спустившись на бока, на бедра… и вскоре расстегнутые брюки медленно сползали по ее ногам. — Ваш ход, — шепнул ей Грегори. Сью оторвалась от него, чмокнув грудями, и расстегнула ему ремень. Под брюками обнаружился кол, натянувший белую ткань трусов, как нос корабля. Сью охнула, смешно всплеснув руками…Через минуту она громко пыхтела, чувствуя, как трусы сползают с ее бедер, обнажая стыдное и горячее. Еще через минуту она снова охнула, добыв из-под белой ткани огромный таран, твердый и налитой, как пушка. Это орудие целилось ей прямо в лицо… Затем Грегори снова привлек Сью, обнял, влепил всей наготой в себя, сунул ей таран между ног — и танец продолжился.Таран скользил в створках, мыльных от смазки, не заходя вовнутрь. Сью уже начинала откровенно подвывать, выгибаться и влипать в Грегори, как присоска, — но он знал, что это только начало. — Это только начало нашего танца, Сью, — приговаривал он, щекоча губами ее шею. Его язык касался бархатной кожи легко, как бабочкины крылья, а руки нежно скользили по телу и мяли его, постепенно усиливая хватку.Нацеловав шею, он поднялся к уху и влился в него мягким, требовательным языком, вымыв … все складочки упругого лабиринта. Сью хрипела, оглушенная этой лаской, — а он все мучил и мучил ее, пока наконец не оторвался, оставив обожженное ухо гореть на сквозняке. — … Но у тебя ведь есть и другое ухо! — и Кудряшка снова хрипела, вцепившись ногтями в его спину. Соль ее ушей горела на языке Грегори, наметившем себе новую жертву: — Следующий наш танец — особенный… Танфуй, танфуй, фто фе ты? — говорил он, сжимая губами ее сосок, как клюквинку. Губы всосались в пухлый ореол, а язык жалил в самую ягодку, играя на ней, как на струне.Сью захлебнулась зелеными искрами, плясавшими у нее в глазах, и онемела, — но руки Грегори плавно ввели ее бедра в танец, и вот уже они снова покачивались: Сью, запрокинувшая голову — и Грегори, медленно, плавно терзающий ее груди.Ее соки холодили член, щедро вымазанный в них; тот настойчиво требовал внимания, но Грегори знал, что еще рано. Истязая соски, он незаметно начал ласкать ей бока, бедра, ягодицы, спускаясь ниже, в сердцевинку попы. Раздвинув булочки, он защекотал масляную кожу до фырканья и визга; оставив гореть анус и его окрестности, Грегори вдруг перебрался вперед, нежно раздвинул дрожащие коленки — и проник в сокровенную внутренность бедер.Мало-помалу он подбирался к главной зоне, горевшей влажной щекоткой. ТАМ уже бешено хотелось прикосновений, и Сью приседала, пытаясь влипнуть бутоном в его руку, — но еще было рано, и Грегори мял липкую кожу, все усиливая прикосновения…Наконец он оторвался от ее соска, горевшего так, что тот светился в темноте, и шепнул Сью: — Близится время главного Танца. Но пока мы только разминаемся, — и вдруг поцеловал ее в губы коротким, истомно-тянущим поцелуем.В этот момент палец его проник в клейкую сердцевину и ужалил вовнутрь, в щекотно-беззащитное дно, — одновременно с языком, лизнувшим Сью в ее язык…Она уже давно хныкала, изнемогая от желания, — и теперь замычала еще громче, содрогнувшись в сладкой конвульсии. Дразня ее, Грегори делал паузы, в которых она сжималась в судорожный ком, ожидающий ласки, и неожиданно жалил ее с двух сторон сразу — в рот и в клитор; и всякий раз жала погружались в нее глубже, и все дольше, и слаще, и щекотней жалили ее, и бедная Сью плакала от зуда, пронзающего ее зеленой дрожью… Наконец жала остались в ней, не выходя наружу, вливая в нее жжение и жар, вынуждая сочиться сладкой солью, как надрезанный плод. Одной рукой Грегори притягивал ее к себе, выцеловывая ей рот до судорог, другой — медленно, плавно массировал клитор по часовой стрелке, постепенно усиливая скорость, нажим и вибрацию.Все это время он не прекращал танцевать, удерживая Сью в плавном покачивании, с которым слились в едином ритме движения жал, терзающих Сью сверху и снизу. Сью покачивалась, как в дурмане, и громко, надрывно стонала. Она давно уже готова была брызнуть соками, и оргазм рвался из нее, распирал ее огненным пухом, щекотавшим утробу, — но Грегори управлял им, как механик, вертя взад-вперед ручку пара, — и тот клокотал в ней все острей и мучительней, и слаще, переходя в звон в ушах.Как-то незаметно они оказались у дивана. Вдруг у Сью подкосились ноги, и она шлепнулась горящей попой на холодный бархат.Жала вышли из нее, бросив ее в полумиллиметре от оргазма; сквозь зеленую пелену доносились слова Грегори — «пришло время главного танца… «; ее мяли и укладывали, как гору липкого воска, — и наконец жала снова впились в нее, благодарно обволакиваясь кричащей плотью, и внутри напряглись, набухли — и лопнули, освобождая долгожданную лавину, которая заструилась по ней густым кипящим медом…Сью громко выла, запрокинув голову. Лицо ее окаменело в спазме, превратившем его в шаманскую маску, и целовать ее уже было нельзя; Грегори хотел помучить ее еще немного, — но она спустила внезапно и оглушительно, размазавшись вдрызг о его руку, и нужно было действовать.Быстро подобравшись, он оседлал ее, пристроил таран, куда следует — и медленно, но властно окунул его в долгожданную мякоть, войдя в Сью до упора. Сью задохнулась — то ли от оргазма, то ли от боли, — и захрипела, молотя ногами по дивану; Грегори удержал ее за плечо и стал ритмично разъебывать горящее лоно, хлюпая кровью и соками.Он вгрызался в нее, шлепал яйцами и морщился от наслаждения, приговаривая — «вот тааак… вот так мы делаем с нашими девочками… с хорошими девочками… « Трахать кончающую Сью было вкусно до ломоты в теле, до оскомины в зубах, и Грегори хохотал от чувства дикой, сладкой свободы и силы между ног. Он отпустил свои бедра на волю — и те пульсировали сами, подчиняясь звериному ритму и вгоняя в кончающую Сью разряд за разрядом.Вскоре пульс заполнил любовников доверху, разрезав их крик на части: — Ааа! Ааа! Аээ! Эыы! Ыы! Ы! — орали они хором, забыв о приличиях и обо всем на свете. Хрипящий зверь, бывший недавно Кудряшкой Сью, гнулся дугой и таращил глаза. Новая волна оргазма плавила ее тело… Сью часто кончала раньше, — но ничего подобного с ней никогда не было, и она испугалась, что умирает. Медовая лавина все лилась и лилась из нее, и тело сжалось в неизбывном спазме, набухнув черной, огненной сладостью, и внутри долбился Он, отнимая последние силы… и только когда Он, накачивавший ее щекоткой и болью, вдруг выпрыгнул прочь и залил ее горячими плевками, и твердая рука растерла их по животу и груди — только тогда спазм стал отпускать ее, и судорожная дуга обмякла, выровнялась и сдулась, с шумом выпустив воздух…Когда щекотка покинула тело — его залила сытость, густая и пьяная, как ликер. Внизу, в порванной мякоти вдруг резко очертилась боль, и Сью захныкала. — Ну, ну, девочка моя… — Грегори обнял ее, — иди сюда. Мне было так хорошо с тобой… Все хорошо. Иди сюда…И он гладил Сьюзен, липкую от спермы, ласкал ее кончиками пальцев сверху донизу — от затылка до икр, — и боль утихала, и густое, безбрежное, лилово-бархатное поглощало ее, залепляло мозг, обволакивало сонной мглой, топило ее в мягкой густоте, полной, глубокой и…***… В полудреме, которая не переходила, однако, в полную отключку, Грегори отмечал про себя, как Сью проснулась, вытянулась всем телом, тихо ойкнула, вспомнив, где она и что с ней; медленно, осторожно высвободилась из его объятий; встала, оделась, прошла к выходу… — Не выйдет, Кудряшка, — сказал он, не раскрывая глаз.Шорох за стеной стих. Минуту или больше длилось молчание, потом охрипший голос переспросил: — Что не выйдет? — Смыться. У меня на дверях система электронной блокировки. Открыть можно только через компьютер. Если знать пароль, конечно…Грегори потянулся и сел на диване. Сью показалась в дверях: — Что это значит, мистер Грегори… — ИНСПЕКТОР Грегоги. Старший инспектор, если быть точнее. Полиция Нью-Йорка, отдел ограблений.Дрожащей рукой Сью полезла в сумочку… — Его там нет. — Чччч… чего нет? — Пистолета. Он лежит совсем в другом месте. Мужчины всегда расшвыривают вещи, ты ведь знаешь. Особенно старые холостяки. Ну что ж, Кудряшка Сью… — Грегори встал и медленно подошел к ней, голый и насмешливый, — ну что? Ты, конечно, удивлена, что клофелин не подействовал? — Ка… какой клофелин? Ты бредишь? Проснись!… — выкрикивала Сью, пятясь от него вглубь холла. — Жить без пальца, конечно, неприятно… кстати, мне его отстрелила одна красивая девочка. Не такая, правда, красивая, как ты… Все просто: в моем когте спрятан мощный абсорбент. Удобная штука, когда тебя хотят отравить. Подносишь склянку к губам, суешь туда коготь — и все идет в него. А кажется, что в рот. В моем когте — весь твой срок,… Кудряшка. Все твои пятнадцать лет. Наши эксперты найдут там клофелин, и… — Ты… ты бредишь, — невнятно шептала Сью. — Я давно охочусь за тобой, Кудряшка Сью. Мы прозвали тебя Медузой Горгоной. Знаешь, была такая у древних греков? — тоже кудрявая, только кудри из змей… У тебя на счету двенадцать ограблений в разных городах. Твое счастье, что никто из твоих клиентов не подох от клофелина, иначе тебе светили бы не пятнадцать лет, как сейчас, а пожизненное. Ты что, не знаешь, что клофелин смертельно опасен? Как ты можешь такое вытворять с людьми, кудрявая твоя башка? Но тринадцатый раз тебе не удался. Тринадцать — несчастливое число. Ты попалась, Медуза Горгона. Тебе некуда бежать: дверь заблокирована, окно ведет только на тот свет (27-й этаж, напоминаю), ты безоружна, а я в совершенстве владею джиу-джитсу. Прониклась? Поэтому…Грегори выждал паузу. Сью смотрела на него, вжавшись в угол. — Сколько тебе лет? — неожиданно спросил он. — Ва… восемнадцать. — Юное дарование… Поэтому у тебя есть два выхода.Сью распахнула глаза. — … Выход первый, законный: я надеваю на себя штаны, на тебя наручники, и мы тихо-мирно едем в участок. Тебя судят, дают тебе твои законные пятнадцать лет, ты благополучно канаешь в тюрягу, проводишь там лучшие годы своей жизни — и благополучно выходишь оттуда тридцатидвухлетней облезлой крысой с чистой совестью. И с гениталиями, стертыми нафиг — потому что тебя, молодую и сисястую, будут ежедневно ебать всеми подручными средствами. Если, конечно, не прикончат. Тюремные бабы — не классные дамы, а тюряга — не колледж, сама понимаешь.Побелевшие лепестки сжались в жесткую маску, знакомую Грегори. — … Выход второй. Незаконный… Честно говоря, мне до крайности неприятно арестовывать девочку, доставившую мне такое наслаждение. Я надеваю на себя штаны, — медленно и внятно говорил Грегори, — надеваю на тебя белое платье, и мы тихо-мирно едем… в церковь. Там ты выходишь за меня замуж, а я делаю вид, что знать не знаю о твоих фокусах. Ты нарожаешь мне кучу детей, станешь образцовой домохозяйкой, ну, или суперстар — или кем ты там хочешь быть… Я, конечно, небогат, да и рылом не Джонни Депп, чего уж там, — но, по-моему, это не такой уж и плохой выход. Ведь никакого мужа в «Хилтоне» нет, верно?… Разумеется, ты раз и навсегда забываешь о своих фокусах, и разумеется, ты возвращаешь своим клиентам награбленное. Анонимно, без шума… — Не выйдет. — Что не выйдет? — Вернуть не выйдет. Я все потратила. — Ай да Сью! Где ж ты успела растренькать миллионы баксов? На брюлики? На декоративное собаководство? — Ты все равно не поверишь… и не поймешь. — Ладно-ладно, разберемся… Принципиально не это. Ну, что скажешь, мисс Сьюзен Медуза Горгона де Кудряшка? — Мне… мне надо подумать. — Ну, эт пожалуйста. Думай! Это тебе совсем не повредит. Иди вот сюда, — голый Грегори взял ее за ледяную руку и повел в соседнюю комнату, — вот сюда, вот в это кресло… располагайся — и думай, сколько влезет. Очень полезное занятие. Только перед этим дай мне свою кредитку — ту, на которой ты держишь награбленное. С пином и паролем.Поколебавшись, Сью достала из сумочки кредитку и протянула Грегори. — Пин 1218, пароль «клофелин»… — И сумочку тоже. Давай-давай! Мало ли какая там дрянь у тебя… а мне трупы, сама понимаешь, ни к чему. Я не некрофил, как изволишь видеть. Вот так…Оставив ее, он вернулся к себе. Поднял одежду, натянул на себя трусы, брюки… но тут же скинул их обратно.Включив компьютер, голый Грегори развалился в кресле, откинулся на спинку — и крепко задумался.Была одна деталь, которая упорно не вписывалась в картину.Собственно, из-за нее он с самого начала знал, что не арестует Сьюзен. Грегори проработал в полиции пятнадцать лет и знал психологию вора, как свой собственный диван. Он знал, что вор может плакать от Моцарта, может преданно любить маму, жену и детей, может спасти жизнь полицейскому — и даже явиться с повинной.Но никакой вор никогда не отдаст нищенке пятьсот баксов. Это невозможно, как зачатие через задницу.Одно из двух: либо нищенка в доле, и ее появление возле «Хилтона» — спектакль, поставленный Сью специально для богатеньких клиентов, которых она там пасла… но нет, на это далеко не каждый клюнет.Либо…Войдя в личный кабинет Сью, Грегори перешел в историю транзакций, просмотрел первые же операции… и присвистнул.Его догадка подтвердилась: в соседней комнате сидел самый необыкновенный преступник в его жизни.***Подойдя к двери, он услышал за ней приглушенные всхлипывания. «Похоже, девочка рыдает», подумал Грегори. В свете того, что он узнал о ней, это было совсем неприятно.Потоптавшись перед дверью, он решительно открыл ее.Раздался визг; в кресле взметнулось белое и розовое, пытаясь прикрыться от взгляда, вперенного в пунцовую Сью.Грегори ожидал увидеть все что угодно, только не это: спустив штаны до колен и зажмурив глазки, Сью бешено мастурбировала, всхлипывая от наслаждения.Он тут же опомнился: — Так… Отставить тряпки! На четвереньки, Кудряшка, быстро!… Задницу кверху!… — Грегори подскочил к ней, быстро развернул ее, выгнул, не давая опомниться, — и вскоре обалдевшая Кудряшка покачивалась, стоя на коленях и упершись локтями в кресло, а Грегори мял и массировал ее голую задницу, распахнутую ему во всей красе, сверху донизу — от ануса до клитора, красного и пружинистого, как вишенка.Он тискал ее за все подряд, не трогая главное, мучительно-кричащее, и говорил ей дикие непристойности, каких не говорил нигде и никому. Он не соображал, что говорит, но чувствовал, что хочется слышать и ощущать Кудряшке Сью, распахнувшей ему свою голую срамоту; она была прямо у него перед носом, и он видел, как из сердцевинки, обрамленной лиловыми лепестками, течет клейкий сок, стекая вниз по ноге. Его молодец, торчащий тут же, в футе от дырочки, ныл и просился вовнутрь, — но Грегори терпел, желая вымучить Кудряшку до смерти. «Будет знать, как безобразить…»Растянув ее булочки врозь, он нагнулся — и прильнул ртом к лиловым складкам.Сью поперхнулась, заглотила ртом воздух, натянула челюсть в немом крике, обрела голос — и захрипела, позабыв всякий стыд. В ее сердцевину, распахнутую, беззащитную, вдруг влилось нежное, одурительно сладкое и липкое, обволокло ее цветным блаженством, искрящим во всем теле, и лизало ей сердце, облепляя его медом… — Сиськи! Где сиськи? — ревел ей Грегори, но Сью не слышала его, утонув в меду. Личико ее уткнулось в кресло, и кудряшки накрыли его искристой копной… Грегори дотянулся до ее груди — и стал мять ее сквозь блузку и бюстгальтер, нащупывая соски. Сью пискнула, подавилась — и мгновенно кончила от этой перекрестной пытки, прыснув пеной прямо в глаза Грегори.Выпрямившись, тот лихорадочно сунул свой кол в прыгающие складки — и вновь принялся накачивать кончающую Сьюзен, отпустив все тормоза.Этот миг высшего блаженства длился всего двадцать секунд. Сьюзен утробно выла в кресло, корчась под ударами бешеного молота, а Грегори топил себя в истерике гонки. На этот раз он и не думал выходить прочь — и, когда в потрохах натянулся мучительный ваккуум, он с хрипом всадил в Сьюзен молнию жгучей жидкости, сжав ее бедра мертвой хваткой, — и еще, еще, и еще, и еще, и еще…Он пожирал ее членом, как голодающий, и смеялся от насыщения. И потом, когда они выхолостились до капли и оползли на пол — он смеялся, радуясь за Сью, кудрявую девочку, которая превратилась в бешеное тело, вывернутое … наизнанку. — Ну вот и все, Кудряшка, — хрипло шептал он ей, когда обрел голос, — вот и все. Я накачал тебя до ушей. Теперь у тебя полное пузо моих детей. Ты неминуемо залетишь. Скоро у них вырастут ручки, ножки, они начнут шевелиться в тебе, а у тебя будет большое симпатичное брюшко, как у бегемотихи… Уффф! Давай, что ли, упадем?Он подтянулся к ней, втащил ее к себе — и они вдвоем плюхнулись в широкое кресло. — Тряпочки долой… хочу тебя голенькую… Кажется, я уже знаю, какой выбор ты сделала. Я прав? — Да, — улыбнулась Сью. — Но только я же тебя совсем не знаю… — Ну так в чем проблема? Узнаешь! Вся жизнь впереди, времени хватит! Только не говори мне, что ты меня не любишь. Твоя кисочка очень даже меня любит. И вот они тоже… — Грегори добыл из черного бюстгальтера упругие груди Сью, и они заколыхались, раскатавшись сосками врозь. — Не скажу, — улыбалась Сью. — И я тебе не скажу, — скалился Грегори в ответ. — А вот ты расскажи мне, чего это тебе вздумалось в столь нежном возрасте играть в Робин Гуда? — Ты посмотрел мои счета? — Естественно. Наверное, у тебя что-то в детстве, в семье… — Да. Мой отец был редкой дрянью. Собственно, он ею и остался, просто я вычеркнула его из себя и думаю о нем только в прошедшем времени. Он бросил мать беременной, и потом она умерла от туберкулеза. Ее можно было вылечить, но он забрал все деньги. Были суды, но как-то так получилось, что у нас ничего не осталось. Я не разбиралась в этом, я тогда была маленькая… Он был вполне себе богат, и сейчас процветает где-то здесь, в Нью-Йорке. Потом умерла моя сестра, заразившись от матери. Ей было восемь лет, и она умерла у меня на руках.Я выросла в приюте св. Женевьевы. Это нищий приют в Луизиане, среди болот. У меня не было даже мобилки. Одежду мне дарили, и я сама стирала ее… Я сбежала оттуда в шестнадцать лет. Никто меня особо не искал. Я уже тогда была вполне себе ничего — ты не думай, я знаю себе цену, — и на меня липли, как на мед. Только потому, что я вынесла из детства какое-то жуткое отвращение к мужикам, я не пошла гулять по постелям. Зато побывала в нескольких женских… Ты не думай, я не лебси, мне это даже и не очень нравилось, и было довольно-таки противно, но тело требовало своего…Потом я прочитала в сети про клофелинщиц, и у меня возникла эта идея. Все оказалось до крайности просто. Первую свою выручку — семьдесят три штуки, я прямо обалдела тогда, — я перечислила приюту св. Женевьевы, оставив себе пять штук на развод. Остальные, как ты знаешь, я перечисляла женским фондам, а в последнее время стала помогать больным девушкам, которым не хватало на лечение. Я убивала сразу двух зайцев: помогала девушкам и мстила богатеньким мужикам, думающим, что они боги. Я ловила их в крутых отелях. Мне для этого ничего не нужно было делать — только красиво одеться и как следует вымыть голову… Кстати, для меня было большой новостью, что я могу без отвращения вынести мужскую ласку. До сегодняшнего вечера я думала, что… — До вчерашнего, Сью. До вчерашнего. Уже рассвет. Твоя первая брачная ночь подходит к концу. — … И уж никогда не думала, конечно, что выйду замуж. Но, раз обещала, надо выполнять, — Сью улыбнулась, и ее глаза сверкнули знакомой хитринкой. — О, это будет ооочень выгодный брак, Кудряшка. Во-первых, твой жених умеет молчать. Если его не злить, конечно. Во-вторых… твоему папаше крепко не повезло, что он осел в Нью-Йорке. По-моему, ему давно пора переехать из Манхэттена в Синг-Синг*. Уверен, что полосатая пижама пойдет ему не хуже костюма от Бриони, и за пару месяцев мы с ребятами состряпаем ему премиленькое дельце…_________________________*Манхэттен — деловой центр Нью-Йорка; Синг-Синг — каторжная тюрьма. — прим. авт.Сью пристально посмотрела на Грегори — и крепко обняла его.Они еще долго беседовали, обнявшись, пока не задремали, и рассветное солнце не засверкало в кудрях Сью, разметавшихся по плечам Грегори.

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...


Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх