Должок

— Настюх! А помнишь, мы в зоопарк ходили, и ты от тигра пряталась у меня за попой, а? Попа-то у меня всегда широкая была, тигру и не видно… А помнишь, я тебя подкидывал? Как ракету, вот так — вжух, вжух!… Как же время летит, с ума сойти… Сколько тебе уже? — Огого сколько, — ответил Настин папа, потому что Настя молчала, яростно вытирая тарелки. — Совершеннолетнее уже оно, понимаешь? Студентка… — … космомолка, спортсменка… И просто красавица! — продолжал дядя Толя, широко улыбаясь. Настя грюкнула тарелками и выбежала из кухни. Мужчины переглянулись. — Чего это она? — Та… не обращай внимания. Переходной возраст. Считает, что она урод. Настяяяя!.. — Ну, это она зря. Конечно, не окуклилась еще, не поспела, но… Ничего, все впереди. — Вот и скажи ей. Может, хоть тебя послушает. Наааасть!.. — А что думаешь? Скажу. Скажу-скажу-скажу… — дядя Толя высунул голову из кухонной двери. — Настюх! Ну слушай, это уже свинство. Я, между прочим, десять лет тебя не видел. Соскучился… А ну давай чеши сюда! Через пять минут все трое обедали за столом, выставленным по такому случаю на середину кухни. — … Вот так и существую. Жив, здоров и, как видишь, даже вполне упитан, — говорил дядя Толя, глядя на Настю. Та пялилась в тарелку, наклонив голову. — Ну, а бизнес твой? Неужели всё? — спрашивал Настин отец. — А что бизнес? Бизнес-шмизнес… Все тлен и суета, как говорили древние. Вот ты у меня есть, старый мой кореш, дай Бог тебе здоровья… Настюха, бука такая… Полюбуюсь на вас, москвичей, и ту-туууу. В свой солнечный Магадан. — И что тебе там делать? — Как что? Ты, Петруха, совсем закис в этой своей Мааскве. Забыл, что такое родина. Не помнишь, какие рассветы на Нагаевке? А как снег блестит на Коменданте? А ветерок майский с моря, ядреный такой, с йодом?… Эх ты! Не, господа москвичи, у вас тут круто, но дом есть дом. Отпирую у вас — и домой, — говорил дядя Толя, разглядывая Настю. Та громко сёрбала с ложки суп. Потом вскинула голову: — Ну и чё? — Чё «чё»? — поднял брови дядя Толя. — Чё смотрите? Дырку просмотрели у меня на лбу… — Насть! — прикрикнул папа. — Ты что себе… — Тихо, Петрух. Это, Настя, не беда, даже если и дырку. Во-первых, я тебя десять лет не видел. Во-вторых, красивые девушки на то и созданы, чтобы в них просматривали дырки. — Издеваетесь, да? — Конечно, нет, — обстоятельно продолжал дядя Толя. — Когда я издеваюсь, у меня дым из ушей идет. Черный такой, как у старого буксира из трубы. А сейчас я серьезно говорю, и никакого дыма нет, видишь? Он так заразительно улыбался, что Настя не выдержала, и губы ее сами растянулись в улыбку. Правда, они тут же стянулись обратно. — Улыбка у тебя классная, Настюх. Годик-другой пройдет, и от такой улыбки пацаны на потолок полезут. Зуб даю. А фигура у тебя уже такая, что… Петрух, не смотри на меня так! Я друг детства, мне можно. Я, Насть, как увидел, что из тебя за это время повырастало — честно говоря, обалдел. С таким бюстом ты… Настя подскочила и выбежала вон, уронив ложку на пол. — Эт ты переборщил, — сказал Петруха. — Мдаааа, — протянул дядя Толя. — Девицы — материя деликатная. Не знаешь, где рванет… — При тебе она еще хоть как-то стесняется, а при мне… Мужчины продолжали разговор, доедая суп. Дядя Толя громко хвалил Настю, делая вид, что не замечает ее тени за стеклянной дверью. *** — Ну что? Вздремну, пожалуй… Дядя Толя картинно зевнул, глядя на Настю. — Спокойной ночи! — буркнула та, проходя в свою комнату. Она всегда сутулилась, отчего ее подбородок казался вдвое тяжелее, чем был сам на самом деле. Прямая челка еще сильней припечатывала ее силуэт книзу, делая Настю похожей на кофейник с плоской крышкой. — Здрасьте! Какая тебе ночь? Два часа дня, — удивился дядя Толя. Настя захлопнула за собой дверь. Какое-то время дядя Толя лежал, глядя в потолок. Потом повернулся на бок и закрыл глаза. Раскрылся, оголив волосатые ноги. Полежал без одеяла. Потом позвал: — Нааасть!.. Ответа не было. Окликнув ее снова, дядя Толя встал. Подошел к Настиной двери. Постучал. Потом приоткрыл и осторожно сунул голову: — Настюх! Слушай, тут у вас шкварят, как в аду, упарился весь… Одеяла… не найдется… легкого… Конец фразы прозвучал на диминуэндо, будто у дяди Толи кончился завод. Потом он замолчал, глядя на Настю. Та не видела и не слышала его. Голая, без трусов, она стояла перед зеркалом и выгибалась, раскрывая рот в такт неслышимой песне. Из ушей у нее тянулись розовые проводки наушников. Так продолжалось полминуты или, может, больше. Потом дядя Толя стал осторожно прикрывать дверь. В этот-то момент Настя и повернула к нему голову. Еще секунды четыре они глядели, застыв, друг на друга. Потом Настя ойкнула и прикрыла волосатый лобок. Из ушей выпрыгнули наушники. — Подглядываем, да? — плаксиво крикнула она. — Здрасьте. «Подглядываем»… Бананы в уши воткнула, нифига не слышишь… Зову, зову тебя… — Хоть щас отвернитесь! — А зачем? — сказал дядя Толя, медленно входя в комнату. — Полюбуюсь на тебя. Раз уж ты попалилась… — Вы вуайерист, да? — Какие ты слова знаешь!… Не психуй. — Сами не психуйте!.. — Знаешь, сколько я голых девок видел в жизни? — спросил дядя Толя, усаживаясь в кресло. — Так что можешь не прикрываться. Ничего принципиально нового я не увижу. — Так чего смотреть тогда, не понимаю… — Все ты понимаешь. Да не прикрывайся, покажись во всей красе! Порадуй старика. Ну!… Ну вооот, — заулыбался он, когда малиновая Настя медленно опустила руки. — Раз уж попалилась… Думаешь, не интересно увидеть, какая ты сейчас? Всем интересно, поверь мне, ну абсолютно всем. Просто они это не говорят, потому что приличные люди. И я не говорил бы, дак ты ж сама попалилась… И не смей стесняться! Настоящая женщина не стесняется своего тела, а гордится им. Даааа, Настюх… Сиськи у тебя зачетные. Пять с плюсом, а то и с двумя. Это я тебе как старый раздолбай говорю. — Такие слова знаете, — криво улыбнулась Настя. — Уййй, Настюх, я столько всяких слов знаю… Повернись-ка… в профиль… Уй, класс! Можно потрогать? Не бойся, не буду я тебя насиловать, я просто… вот тааак… — Жирный слон, — хрипло сказала Настя, вздрагивая от его прикосновений. — Кто? — Я. — Не гони херню! У тебя обалденное тело. Сказал бы крепче, но ты ведь дама. А ну-ка… а иди-ка сюда… — дядя Толя придвинул ее к себе. — Давай-ка мне на коленки… как ты сидела, а я тебе про Питера Пэна рассказывал, помнишь? Помнишь или нет? — Помню, — бормотала Настя, мостясь к нему. — Ну вот… Ни хрена ты не понимаешь, Настюх. Была бы ты доской худющей, как все девки — я бы только зевал, вот честно. А так — ты и не толстая совсем, и в тебе самый смак есть. Это ж мужику бальзам на яйца, когда вот эти все округлости, мягонькое все такое, — говорил дядя Толя, щупая Настю сверху донизу. — Мммммм! Вот так бы и сожрал тебя… схавал бы с костями… Он вжался носом в Настино плечо, обхватив ее за груди, полные, изобильные не по возрасту. Настя сопела, закрыв глаза. Дядя Толя тоже зажмурился, уткнувшись в нее. Какое-то время они сидели, покачиваясь, как в трансе. Потом дядя Толя прокашлялся: — Все. Слезай, — он шлепнул ее по бедру. — Слезай, Настюх. Сделай мне чайку. Да не вздумай одеваться! — прикрикнул он, увидев, как Настя тянется к халату. — А… — Папа все равно ушел. А ты все равно попалилась… Буду любоваться на тебя. Знаешь, какой кайф — смотреть на все вот это вот?… Пошли. Между прочим, — говорил он ей по дороге на кухню, — между прочим, знаешь сколько голых девиц сидело у меня на коленях? Но ты — самая-самая … из всех!.. — Да ну? — Серьезно. Будь я помоложе… а не такой старый хрен… Эх! — Вы не старый, — сказала Настя, гремя посудой. — … но все равно хрен. Да? Ахахаха!… — дядя Толя зашелся хриплым смехом. — Ладно, сменим пластинку. Давай рассказывай мне, как ты тут жила эти десять лет. Слово за слово — они разговорились. Глаза у Насти блестели, уши горели, соски светились, как светофоры, — но движения становились все естественней, угловатость исчезала, спина выпрямилась, как по волшебству… — Они мне всю жизнь говорили, что я мамонт, — жаловалась она, шумно втягивая в себя чай. — Если бы я слушал, что про меня говорят всю жизнь — знаешь, кем бы я был? Тебе просто завидуют. — Завидуют? — Конечно. У них нет такой красоты, нет такого тела… таких сисек. Знаешь, сколько девчонок мечтает о сиськах, как у тебя? — говорил дядя Толя и смотрел, как Настя по-хозяйски щупает свою грудь, молочно-розовую, с выпуклыми сосками. — Уж я-то знаю, потому что я… — … старый хрен, — продолжила Настя, и оба они рассмеялись. — Ну вот… Встань еще, Настюх! Во всей красе… Нет, какое ты все-таки чудо! — Раз у нас с вами такой откровенный разговор… то… — Что? — Это… Бриться обязательно? — Бриться? Нуууу… Как я могу такое думать? Это ты у своего парня спроси… или сама решай, как ты себя ощущаешь. Мне все у тебя нравится. И попка твоя, мягенькая такая, без рыхлости… Вот только прическа твоя не фонтан, Настюх. На голове, имею в виду. Когда ты была еще с бантами — оно годилось, а щас… Челка эта не твоя, вот честно. Ложка дегтя… Не обижаешься? — Не… — Точно? Настя, отвернувшись, стала грюкать блюдцами, складывая их в мойку. По ноге у нее стекали две маслянистых капли, добравшись до колена. Настя пыталась незаметно размазать их другой ногой, но у нее никак не получалось. Дядя Толя задумчиво наблюдал за ними. — Я на секунду, — хрипло сказала Настя, вдруг свернув к ванной. — Так. Стой. — Что? — Иди сюда. Идем к тебе. Дядя Толя встал и обхватил ее за талию. — Что?… вы что… — лепетала обомлевшая Настя. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Небольшой массажик… Идем. Ложись! — приказал дядя Толя, подведя ее к кровати. Настя послушно легла, не сводя с него глаз. — Вот тааак… Закрой глаза… Не бойся, насиловать не буду. Честно. Ну закрой… Настя зажмурилась. Эти несколько секунд, когда ничего не происходило, а она просто застыла, голая, где-то между раем и адом, были самыми страшными в ее жизни. Потом ее сосок окутала щекотная влага. Еще, еще и еще… Потом властные пальцы нырнули в нектар, которым Настя сочилась там, внизу. Она ждала прикосновения к той самой точке, зудящей требовательным волчком внутри, и застыла в предвкушении… и закричала, когда в нее вдруг втек влажный яд, и волчок завертелся, как бешеный, обжигая тело нервными соцветиями, — и кричала, задыхаясь, снова и снова, когда яд втекал в нее новыми и новыми порциями наслаждения, такого сильного, что ей было стыдно даже перед самой собой. Она пыталась бороться с ним, скрыть его — но наслаждение рвалось из нее вихрем, натянувшим тело, которое вдруг стало как туча, налитая всеми красками радуги… — … Ну и наелся я твоих волос, скажу я тебе… Насть! Настюх, ты чего? Ну чего ты, глупенькая? — дядя Толя гладил всхлипывающую Настю по плечам, по животику и по всему телу, чувствительному, как нерв. — Ну что ты, ну все хорошо… Все хорошо, моя маленькая… — ласкал он ее, медленно проводя по коже кончиками ногтей. Пальцы его скользили по бокам, по бедрам, взбираясь на самые-самые чувствительные места. Настины всхлипывания слышались все реже, реже, тише… Затем они перешли в сопение, и Настя, растаявшая в потоке мурашек, уже не видела и не слышала, как дядя Толя накрыл ее одеялом и вышел из комнаты. — … Ауу! Ты спишь, что ли? Папин голос вклинился туда, где парила счастливая Настя, и сгустился в силуэт папы, склонившийся над ней. — А? — Куда это он, не знаешь? — Кто? — Как кто? Толик, конечно. Прихожу — нет его, и на столе записка. «Извини, Петька, надо срочно мотать. Перепутал время. Прости, что не дождался… Обнимаю…» Вот чудак! Не знаешь, что стряслось? — Неее… — пискнула Настя, натягивая на себя одеяло, пока папа не увидел, что она голая. *** Это был не сон. — Дзззззззззззыыы! Реальный, взаправдашний дверной звонок снова и снова звонил, впиваясь в мозги, как электродрель. — Твою маааать… Осознав, что глаза открыты, он сделал попытку поднять ногу. Для этого надо было разобраться, где она… — Твою мать!!! Звонок остервенело долбил уши. Подскочив от злости, он заметался по комнате, хватая засаленное шмотье. «Кого несет?» — бормотал он, тыкая ногой в рукав. — «Зззаебаю… Эх!» — и, швырнув на пол непослушные тряпки, побежал открывать, как был — в трусах и майке. — Какого… — хотел он крикнуть, и даже почти крикнул, поперхнувшись на втором слоге. Это был не сосед Адгур, не рекламный агент и не свидетель Иеговы. За дверью стояла девушка. Модно и элегантно стриженная, хорошенькая, пахнущая духами — из тех, которым он тоскливо смотрел вслед, роняя слюни. Она выглядела так, будто снизошла в его облезлый коридор с глянцевой обложки, овеянной ароматом роскоши и феромонов. На кого-то она была на ужасно похожа, хоть он и не мог вспомнить, на кого… «Это ошибка», тоскливо думал он, глядя на точеное личико в оправе вишневого каре. «Господи, в каком я виде! Твою маааать…» — Иззз… изззв… — силился сказать он, прикрывая рукой дыру в майке. — Угу. Хорош, — качала головой незнакомка. — Ну, здравствуй, дядя Толя. Разрешишь войти? Отодвинув его, она вошла в квартиру и прикрыла дверь. — Ну? Не узнал, что ли? Дядя Толя всматривался в нее, моргая красными глазами. Потом охнул: — Нас… Наст… — Ну наконец-то. Слава Богу! А я уже думала — мне придется паспорт предъявлять. — Насть… Господи… ты как тут… что ж ты не… у меня не убрано… извини… эта… логово старого холостяка, сама понима… я оденусь, да? То есть — проходи, проходи, эта, расп… рапс… рапсолагайся… А я щас… щас… — Э нет. Тебе не одеваться, тебе раздеваться надо, — сказала Настя и, встретив обалдевший дяди-Толин взгляд, продолжила: — Иди-ка ты в душ, а? Вода есть горячая? Есть вода, говорю? — Вода?… Е… есть, есть вода… — Ну вот и славно. Давай-ка, — она подвела его к ванной, стараясь не наступать на бутылки. — Давай-давай. Давай, дядь Толь… — А как же… тебе же… согреться… с дороги… чайку… — бормотал дядя Толя. — Конечно! Согреюсь, обязательно согреюсь. И чаёк, и все, — говорила Настя, открывая кран. — Ты только сначала в душ. Та-ак, мыла нет, конечно… Вот тебе мыло, вот мочалка. Вот полотенце. На! А я пока отдохну с дороги… — Да… Отдохни… Настя… — Отдохну. Мойся. Она прикрыла дверь ванной. Дядя Толя вертел в руках мыло и мочалку, будто они могли дать ему какой-то ответ, и бормотал: — Год… или больше? Настя, Настюха… как изменилась-то… а я… я… Затем, кряхтя, стащил с себя майку. Через полчаса он, накинув засаленный халат на отмытое тело, открыл дверь — и застыл на пороге: — Твою мать… Горы бутылок куда-то исчезли. Исчезли и кучи мусора, обнажив давно забытый рисунок паркета. В воздухе пахло мокрой пылью. — Настя! Настюх!.. Войдя к себе, он снова застыл. Комнату было не узнать, и дядя Толя каким-то внутренним участком мозга, видавшим всякое, вдруг усомнился, у себя ли он дома, и в самом ли деле к нему приехала Настя. «Твою мать», шептали побелевшие губы… Оглядываясь в поисках хоть одного знакомого предмета, он уцепился взглядом в кровать… и тут застыл в третий раз. — Привет, дядь Толь, — хрипло сказала Настя. Она лежала в постели — свежей, перестеленной новым бельем (дядя Толя заметил это не сразу, а чуть позже). Ее роскошное тело изогнулось в белом одеяле, как тигр в снегу на китайских картинах. Интимный уголок, гладко выбритый, розовый, как у младенца, блестел искринками влаги. Тонкая рука изящно подпирала голову с коротко подстриженными волосами, крашенными в цвет спелой вишни. Изобильные, как и раньше, груди свисали пухлыми носами… — Насть… Настюх… — Не бойся. Снимай это сальное угробище и иди ко мне. Она раздвинула ноги, распахнув влажную пещерку. Щеки и уши ее горели, но дядя Толя этого не заметил. Полминуты или больше он стоял на месте, силясь что-то сказать. Потом бухнулся к ней. Нырнул, как в омут, в розовое изобилие грудей, бедер и живота, захлебнулся, забарахтался в нем, облепляя шелковое тело слоями лихорадочных поцелуев… — Ну вот. Ну вооот, — тянула Настя, морщась от щекотки. — Только осторожней, ладно? Понимаешь, так получилось, что я вот до сих пор — абсолютно невинное создание. Я еще никогда этого не делала… Через пять минут дяди-Толина кровать скрипела, как портовый кран. — Аааа… аааа… — стонала Настя, стараясь попадать в такт. Счастливый дядя Толя пылко, щедро, неистово-благодарно долбил ее, заглядывая во влажные Настины глаза, как преданный пес. Та улыбалась и подмахивала ему, стараясь не морщиться от боли и от запаха, который все-таки стоял в комнате, как она ни проветривала ее… — Але, Марин? — шептала она потом в трубку, гладя по голове дядю Толю, дремавшего у нее на груди. — Марин, я щас не могу говорить. Я в Магадане. В Магадане!… Да так, был у меня тут один должок… Завтра вылетаю. Что? Нет, не одна. Со мной полетит друг. Правда, он еще об этом не знает… Все, Мариш, не могу говорить. Цём…

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...


Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх