Без рубрики

Ещё одна история в Олениче. Долг матери

Маленькая ладонь матери сжала его плечо, пока Савва разинув рот от восторга и неожиданности, обнимал морду своего нового коня, не в силах поверить в такую родительскую щедрость. — Первый поход — первый твой конь. Его зовут Атар… — тихо проговорила мама, — конечно, дорого вышло для наших доходов, но отец не пожалел. Всё сам хотел тебе подарить, но вишь, воевода Волчек сторожу велел выставить на Угорье, надобно там встретить сухопутный караван из Великого Новгорода. Савка всё не мог поверить своему счастью. Конь был хорош. Настоящий боевой гнедой киевский жеребец. Для 16-летнего юнца это было пределом мечтаний. И эка отец разорился. Жили-то они совсем небогато. На жалование-то простого воина особо не разбежишься. А семья у них большая, мать и отпрысков четверо ртов. Крайних два похода на Смоленск, в которые ходил и отец, тоже вышли неудачными для Оленической дружины, не принесли никакой добычи, и отец из них оба раза возвратился ни с чем. Так что Савва вовсе и не ждал такого царского подарка. И впрямь, ведь, даже во время всеобщего пира в Олениче в честь новоиспечённых воинов города, выдержавших трёхмесячные суровые испытания и истязания, на которые, конечно, приехал, из уже ставшего родной Вилютской Сторожи, и отец со всем семейством погулять и порадоваться со всеми и за своего сына. И отец ведь тогда и словом не обмолвился, что готовит ему такой бесценный дорогущий дар. Ох, обзавидуются товарищи в походе. В его первом походе… Мама нежно погладила его по голове: — Ступай, доложись воеводе, — в её голосе слышались горделивые нотки, — ты теперь воин! А я займусь твоими латами.. Савва покосился на неё: — Мам, да я сам. Там с кольчугой возни много, да и щит надраить надо. Она встряхнула пушистыми чёрными волосами: — Ну-ну, а то думаешь, мать-то отца ни разу в поход не провожала? Да уж сделаю всё получше тебя. Уважу. Жены ведь нет пока. А ну как и я сгожусь за жену.. Эти последние слова как-то странно кольнули его в самое сердце. Он посмотрел в ясные глаза матери, с мягкой улыбкой взирающей на него, потянулся к ней и нежно обнял её, прижимая к себе её лёгкое хрупкое тело. Савва всегда дивился матери. Вот ведь баба, ей-то уже больше 30 зим, четыре раза приносила отцу детей, а жизнь и молодость, так и бьёт в ней ключом. Маленькая лёгкая изящная, словно лебедь, смуглая вся, словно, половчанка, с раскосыми черноокими выразительными глазищами, в которые иной раз смотришь, как в омут. И с годами ведь, как многие бабы, совсем не огрузнела, не отяжелела, так глянешь мельком, всё по-прежнему, аки девица на выданье, только разве морщинки у глаз и груди с годами налились, как зрелые дыни. Савва ласково провёл по её уже заметному аккуратному животику. Мамка сразу зарделась: — По зиме рожать уже. Сердце говорит, что братик тебе будет. Она мягко подтолкнула его к дверям конюшни: — Ну, иди же, воевода ждать не должон. Да и народу покажись. Воин ведь уже как-никак, а не отрок. Савва шёл мерным важным шагом по узким улочкам, горделиво выпячивая грудь с наколотым на рубаху золотым знаком — коловратом воина — оленича, чинно раскланиваясь с односельчанами, спешившими его поздравить и обнять. Вилютская Сторожа оленические Старейшины повелели поставить, говорят, на этих холмах на берегу Велюти с полвека назад. Было-то здесь всего с полсотни домов тех воинов, что несли здесь службу постоянно, окружённых деревянным частоколом, дружинный детинец, воеводский посад, амбары, торговые склады да и всё. Служба здесь была нехитрая. Приглядывать за сухопутными торговыми караванами, что шли через эти места, да за окрест лежащими мелкими селениями, платящими дань в Киевскую казну через оленических тиунов. Жизнь здесь текла тихо и размеренно, редко нарушаемая какими-либо событиями. Так что прошедших сначала три месяца в тяжких ратных испытаниях, воинская клятва на верность и три дня пира в Олениче, а потом ещё месяц в ратном учебном походе чуть ли не до стен Киева, в составе едва не всей оленичской дружины, где оленичи по обычаю снова склонили головы в присяге Великому князю Киева, были для Саввы самым знаменательным делом во всей его недолгой жизни. А сегодня домой он вернулся только к полудню. И правду сказать, изрядно навеселе. Что ж тут попишешь, почитай чуть не в каждой избе был отрок кто, как и Савва, теперь имел право носить на груди оберег оленического воина и кому завтра поутру ждало отправиться в первый ратный поход. Сёстры Лия и Мила, как все сёстры вредные и насмешливые, даже задразнили его во дворе, но мать так цыкнула на них, что обе тут же присмирели и юркнули в дом. Сама мать хоть и покачала головой, но ничего не сказала, даже ласково улыбнулась и потрепала по щеке. Кивнула на баню, иди, мол, надо хмель выпарить. Баня по — обыкновению была жарко истоплена. То первое дело. Домашняя работа в доме вообще вся лежала на трёх отцовских холопах. Старая Агелая наводила порядок по дому, и так же всегда следила за баней. А ещё Марах и Десихор, оба из тьмутаракаских, у отца уже три лета робили. Были они тож в преклонных годах и возвращаться им было некуда, потому как почти всю жизнь свою провели они на невольничьих рынках. Отец бы и отпустил их давно, да те вовсе на волю не просились, — к тому же по оленическому обычаям, здесь к рабам плохо не относились, не били по напрасну, сытно кормили, даже сажали за общий стол с хозяевами, да и работой до упаду не загружали. Марах ухаживал за скотиной и конюшней, а Десихор на подручье, то по дрова, то на покос сена, то на рыбалку. Сама мама в доме занималась только стряпнёй да детьми. В бане Савва быстро разделся и через низкую дверь пролез в парную, сокрушаясь, что так себе позволил себя показать в первый же день, как вернулся в отчий дом. И в правду было весомомо стыдно перед матерью. Та очень не любила шутки с хмелем. И то ещё хорошо ещё, что он уже как-никак, а взрослый муж и воин, а то устроила так бы ему разнос по полной. Уж по строгости своей мама до наказаний всегда была легка на подъём. Он замер от неожиданности, когда сзади скрипнула дверь. Подумал сначала, что может, младший, Егор, пожаловал, со старшим братом попариться. Но когда оглянулся, так и остолбенел. Сзади стояла мама, так же мягко улыбаясь ему. Но ещё более его поразил её вид. На ней только и было тонкое льняное купальное полотенце для бани, повязанное выше груди и опускавшееся едва — едва ниже бёдер. Савва так и уставился на неё с открытым ртом. Мать уже не мылась с ним в бане, с той поры, как минуло ему зим 12, когда он начал проявлять интерес к девичьим прелестям. Мама даже смущённо зарделась: — Ну, что ты так уставился? — с насмешкой произнесла она, — или мать свою никогда не видел? Уж, думаю, не пристало витязю одному в бане-то… И спинку потереть некому.. Теперь уже зарделся от смущения сам Савва. Потому, как понял, что стоит пред матерью совершенно обнажённым. Мама даже не удержался и захихикал, с усмешкой наблюдая, как он неловко поворачивается к ней то одним боком, то другим, дабы только спрятать от её глаз своё мужское естество. В конце концов, стремясь пресечь эту возникшую неловкость между ними, она плеснула из ковшика еловой воды на угли и кивнула па полку: — Садись-ка, давай, похлестаю тебя веником… А то до полудня так уж набраться успел. Савва покорно уселся на лавку, а мама принялась сноровисто охаживать его душистым веником. Но краем глаза он нет-нет, да наблюдал, за ней. Она быстро раскраснелась, пот тонкими каплями выступил на лбу и плечах.. Парилка была узкой, и двоим-то с трудом развернуться, сидя на лавке, вон руку протяни и не разгибая уже упрёшься ладонью в деревянную стену. Груди матери, полные и тяжёлые, были прямо перед его лицом. Савва никак не мог оторвать от них глаз, наблюдая, как они упруго колышутся, пока мама трудится над ним с веником. Тонкая ткань быстро намокла, всё теснее облегая мягкие полушария. И скоро он уже отчётливо различал большие соски своей матери, ясно выступающие сквозь намокшую ткань. Это было изрядно дерзко и непристойно пялиться из под тишка на титьти родной матери… Но Савва ничего с собой поделать не мог, его глаза упорно возвращались к груди матери. Мама откинула со лба мокрую прядь волос, громко выдохнула и сказала: — Уф… Жарко… Вставай, добрый молодец… — она склонилась на корточки и потянулась за губкой и мягким хвойным варенным настоем в кадке под лавкой. Савва ласково погладил её по намокшим волосам: — Спасибо, мама… Я боялся, что заругаешь.. Она взглянула на него снизу вверх с шутливой укоризной: — Ох, и заругала бы! Да, ведь нельзя теперь… Взрослый муж и воин ты у нас теперь, — она вздохнула, — вернёшься с похода будем тебе жену искать. Отец вроде уже сговорился насчёт невесты со своим хорошим знакомцем в Олениче… Готовься после похода к смотринам.. Савва как-то пропустил её слова мимо ушей, с каким-то нездоровым вожделением любуясь стройным изгибом её немного полноватых, но ещё так по — девичьи стройных и красивых обнажённых ног. Подавшись смутному неясному чувству он протянул руку и мягко провёл ладонью по хрупким плечам мамы, щекоча пальцами нежную бархатистую смуглую кожу. Мама в ответ только подёрнула плечами: — Ну, что ты… Щекотно же.. Он выпрямился в полный рост, едва не касаясь головой низкого потолка, на полголовы выше своей матери и та принялась пушистой губкой медленно втирать в его плечи и грудь еловый настой. — Ишь ты… Возмужал прям на глазах… — прошептала мама, — мышцы, как из железа литые… Знатно и весомо. В её голосе явно сквозили горделивые нотки. Она стояла в узком пространстве бани едва не вплотную к нему. И от этой близости к её телу, дурманящего его голову её аромата, у Саввы приятно сосало под ложечкой, а пах наливался непонятной пульсирующей теплотой, мягкими волнами разливающимися по всему телу. Он заметил, как лицо матери вдруг залилось жарким румянцем. Она покачала головой: — Ну, уж совсем мужем стал… Нет, больше мыть тебя не буду.. И только тут, сам Савва заметил, что его мужская доблесть давно уже ожила и теперь наливаясь кровью, стремительно восстаёт, разбухая до богатырских размеров и изгибаясь хазарским ятаганом. В голове приятно шумело, и вовсе уже не от выпитого. И вдруг, с каким-то пьянящим душу задором и с другим пылким и страстным, неизведанным им ещё чувством, он впервые в жизни взглянул на мать, но не как на мать… А как на красивую сдобную пригожую бабу… И это ощущение неожиданно настолько пришлось ему по нраву, что Савва, поддаваясь неясному томлению в груди, даже не попытался скрыть от матери столь явное и непристойное свидетельство своих греховных терзаний, поглядывая на мать насмешливым взором, словно, бросая ей вызов. Мама уловив его взгляд, как-то фыркнула, сделала смешливо-страшные глаза, укоризненно покачала головой, но не сказала ни слова и от чего-то не сбежала из парной, как думал он. Сделав невозмутимое лицо, она молча растирала тело сына губкой, ничем более не обращая своего внимания на его возбуждение. Но было совершенно невозможно не обращать на вздыбленное достоинство Саввы внимания. Пока мать мыла сына в узком и маленьком проходе между лавкой и стеной, поворачивая Савву к себе то одним боком, то другим, его разбухший ятаган то и дело нечаянно задевал то мамину ножку, то бедро или упирался ей в живот. Савве только всякий раз казалось, что по лицу матери проскальзывает то ли сожаление, то ли досада. Но одно точно, возбуждённое достоинство сына не доставляло ей никакой ни радости, ни гордости. Когда в очередной раз, полуобернувшись к нему спиной, мама с грацией лани, потянулась с ковшиком к печи, чтобы ещё раз плеснуть воды на угли, что-то будто взорвалось в его голове. Он и сам не мог сказать, что толкнуло его на этот крайне постыдный и дикий шаг.. Но совершенно сумасшедшая и дикая по своей простоте мысль буквально осенила его: «Эко, дело, что мамка… Что ж теперь и пощупать её нельзя?» И сама эта мысль опьянила разом похлеще всякого хмельного кваса. Вот так смотреть на свою мать… Совсем, как не на мать.. Мама вздрогнула всем телом, когда его широкие ладони легли на её маленькие плечи. Нет, он и раньше касался, конечно, матери, но всякий раз с должным почтением и уважением отпрыска к своей родительнице. Но в этот раз слишком уж по-хозяйкси и требовательно, наверное, его ладони сжали её плечи. Мама так и замерла на месте, как-то разом напряглась, словно, струна, мелко дрожа всем телом и затаив дыхание, видать, предчувствуя что-то недоброе исходившее от этого прикосновения. Савва же вне себя от раздирающих его тело чувств и желаний, в порыве привлёк её тело к себе, тесно приник грудью к её спине и с невыразимым наслаждением потирая свой негнущийся пылающий детородный орган об упругую и мягкую мамину попку. Это было невообразимо приятно и блаженно.. — Саввушка… — как-то робко и едва слышно прошептала мама. Но Савва, словно, и не слышал её. Он всей сердцем жаждал касаться и ласкать это женское тело в своих объятиях, отодвинув далеко на задворки своей души позывы разума и совести. В распалённой хмелем и страстью голове разгоралась нерушимая уверенность, что вопреки всему, он имеет право на эту женщину, и ещё большая уверенность в том, что мать не посмеет оттолкнуть его и что сегодня всё должно измениться между ними. Мама только испуганно вскрикнула, когда его руки медленно смахнули с её груди льняную ткань и та, скользнув по плавным изгибам её тела, опустилась к их ногам, оставив мать беспомощно обнажённой перед возбуждённым и распалённым отпрыском. Мягко и медленно, не встречая никакого противления своим действам, но, тем не менее, подсознательно их предвидя, Савва осторожно свёл сзади локти матери, беря их в замок своей левой руки… Эдакому древнему греческому борцовскому приему его обучили воины едва всего, как пару месяцев назад, во время бесчисленных ратных поединков в ратной школе Оленича. Кто бы мог подумать, где и как ему пригодится эта наука.. А второй рукой, содрогаясь и дрожа от нахлынувшей на него оглушительной волной наслаждения, Савва накрыл грудь матери, сжимая в ладони податливую нежную сочную плоть. О, это было ни с чем не сравнимо… Он впервые в жизни держал в руке женскую грудь и никак не мог насладиться этим чувством. Он долго мял сначала один мягкий и нежный плод, сжимая и разжимая ладонь, теребя в пальцах большой напряжённый сосок. Потом его ладонь осторожно переползла на другую грудь. Савва с истым удовольствием играл с маминой грудью. Он тесно прижимался бёдрами к её попке, бесстыдно прижимаясь и трясь своими чреслами о её пухлые упругие ягодицы. Это было странно, но ни словом, ни жестом мама не остановила его и никак не выказала своего неудовольствия. В напряженноё тишине только явственно раздавалось её прерывистое короткое дыхание. Хотя по её напряжённому телу, он мог догадаться, что подобное обращение с ней с его стороны отнюдь её не радует. Но вдруг она тряхнула головой, словно, сгоняя с себя некое оцепенение, фыркнула и с неприкрытой ехидцей в голосе негромко произнесла: — Ишь ты, сынуля, совсем взрослый стал с родной мамкой уже готов потешиться? — в её голосе не было ни тени страха, — или совсем стыд потерял? Савва к тому времени совсем уже и не ожидавший от неё никакого сопротивления, даже вздрогнул от неожиданности. Выпустив её руки из захвата, он снова взял мать за плечи и развернул её к себе лицом, ни мало не стыдясь жадно окидывая взором её обнажённое тело. — А что… — пробормотал он хмуро, — разве от тебя убудет? Красивая ты баба, мама.. Мама вскинула бровь, скрестив руки на груди и скривила алые губы в язвительной усмешке: — Да, уж, спасибо на добром слове, сынок… Да, выпороть бы тебя знатно за подобные речи, да боюсь уже не справлюсь… — она ткнула пальцем в его торчком стоящий член, — но как у тебя ум за разум повернулся к этим родной матери коснуться? Да, разве ж я заслужила такое? — Сама виновата… Нечего приходить было… В таком-то виде… Я тебе уже не юнец какой… — буркнул Савва, не таясь, ощупывая тело матери жарким взглядом. Мамины глаза в гневе сузились. Она упёрла руки в бока, казалось, ни капельки не переживая и не стыдясь, что стоит пред сыном совершенно нагая. Смерила сына тяжёлым взглядом и с вызовом в голосе произнесла: — Бесстыдник! Уж повинился бы! А то чую, не посмотрю, что воин ты уже, враз оттаскаю за вихры.. О, это были с детства так знакомые ему этот строгий родительский взгляд и суровый тон обычно предвещавшие, что за непослушание тут же последует неминуемое наказание. Ух, как мама всегда была строга и непреклонна, если дело касалось воспитания её чад. И как-то никогда ни у кого из её детей не хватало ни духу, ни смелости перечить или ослушаться мать под этим взглядом или этого тона. Не зря ведь все у неё они по струнке ходили. Но в первый раз в своей жизни ни её тяжёлый взгляд, ни её железный тон не возымели никакого действа на её первенца. И это было для обоих не менее удивительно, чем то, что произошло между ними некоторое время назад. — Нет, мама, я уже не малый отрок… — проговорил Савва, наступая на мать со своим вздыбленным копьём наперевес, — и уж твои хмурые взоры да брань оставь для сестёр и Егорки.. Он обхватил её за бёдра и легко, хоть и осторожно, как-никак в тягости ведь мать, оторвал мать от пола и играючи взвил в воздух. Мамка и охнуть не успела, только глаза округлила. — Видишь, ма… — со странной улыбкой произнёс Савва, держа мать на весу, — богатыря вырастила, гордиться должна.. Но мама на это опять фыркнула ему в лицо: — Да, больше чую, на беду… Да и лучше бы тебе взамен силы богатырской вдосталь досталось стыда и разума… — колко и бесстрашно выпалила она. Савва бережно, словно, пушинку опустил мать попкой на полку прямо перед собой. Склонился над ней и с вожделением сжал её груди, млея от ощущения нежной сочной плоти в своих пальцах. — Ох, сладкая ты, мамка — вне себя прошептал он, жадно приникая губами к этим зрелым плодам, глубоко засосал сначала один соскок, потом другой… Мамкины соски… Большие розовые разбухшие и твёрдые… В нём, словно, проснулась далёкая младенческая память, когда он, верно, также жадно приникал к ним губами. Он мял и тискал мамкины груди, сжимал их, сдавливал вместе и снова отпускал. Покрывал жаркими поцелуями, оставляя на нежной коже глубокие засосы и совсем теряя голову в пылу охватившей его горячки, впивался в мягкую плоть зубами. И, словно, никак не мог насытиться вдосталь… Это было настоящим безумием. Он знал, что принуждает мать против всякой её воли, и, наверное, так поступать с родной матерью совсем нехорошо, но не мог, или скорее не хотел остановиться. Быть может, утром он сгорит от стыда и срама, и скорее всего так оно и будет, но сегодня и сейчас для своей матери он не хотел быть сыном.. И снова мать ни единым жестом, ни словом не пыталась ему помешать. На миг, всё-таки оторвавшись от материнской груди, Савва поднял голову и взглянул в её глаза. Мать взирала на него совсем без страха и слёз. Только досада, огорчение и укор, да ещё, как это ни странно, неприкрытая насмешка читались в её чёрных глазах. И это последнее, неожиданно неприятно кольнуло в его в самое сердце. Так взирает родитель на расшалившееся малое глупое чадо, насмешливо и свысока, прежде чем, отшлёпать его по попке или дать подзатыльника. Но Савва хотел, чтобы сейчас мама смотрела на него не так… А так, как смотрит на отца, — нежно, почтительно, кротко, как подобает жене при обращении к мужу. Но мама так на него не смотрела.. Уже более раздражённо, нежели от желания, Савва едва не грубо раздвинул её колени в стороны. Лишь на миг мать напрягла ноги, не желая распахивать бёдра пред своим сыном… Но лишь на тот же миг ему понадобилось приложить немного усилий, чтобы мгновенно сломить её сопротивление и решительно раскинуть стройные ноги матери широко в стороны.. Савва замер, в странном благоговейном чувстве, созерцая святая святых своей матери, тот алтарь жизни, когда-то подаривший ему жизнь… С некоторым удивлением, он узрел, что материнское лоно гладко и начисто выбрито… Сын затаив дыхание, разглядывал нежно розовые лепестки материнского бутона и закрытый грот в узкую пещеру её чрева. Ещё более его озадачили извилистые тонкие змеевидные линии, нанесённые золотой и серебристой краской, на кожу на низ живота матери и вокруг её лона. И любопытство — таки пересилило, даже в эту минуту: — Мама… — он провёл пальцами по одной из этих линий, — что это? — Оберег… , — тихо ответила мама спокойным голосом, — рунные знаки… Они оберегают дитя в моём чреве от дурного глаза и тёмных сил.. — Дитя… — прошептал Савва.. — Да, — голос мамы наполнился жгучим ядом, — твой братик или сестрёнка.. Савва склонился перед матерью на колени, нежно проводя пальцами обеих рук по её округлому животику и почувствовал, как мама замерла, затаив дыхание. — Мой братик… Или сестрёнка… — повторил он, будто заворожённый. Медленно опустив голову и любовно поцеловал мать чуть выше пупка, потом ещё раз и ещё, продолжая нежно гладить её живот ладонями. Его мужское естество прямо-таки изнывало от крайнего возбуждения. Савва губами приник к материнскому пупку, медленно коснулся его языком. Где-то за краем сознания билась оглушающая мысль, а право дело, впал бы он в такое любовное неистовство, если бы сейчас вместо матери здесь перед ним была бы другая женщина? Или то, что сейчас его обуяло, уже давно теплилось и ширилось в его душе, а сейчас просто-напросто, как в один миг сильный ветер раздувает тлеющие угольки в жаркое пламя, разгорелось огненным пожаром. В голове одна за другой всполохами мелькали бережно хранимые картинки, вот, как мать купается в бане, когда он за ней подсматривал, или, вот ночью, когда он нечаянно проснулся и узрел обнажённую мать восседающую на бёдрах отца… Таких картинок в его памяти было много.. А маме всё-таки изменило её спокойствие и выдержка, когда его пальцы коснулись её лона, осторожно поглаживая нежные лепестки и вход в её любовный грот. Савва почувствовал, как она вздрогнула и на миг ему показалось, что сейчас она его всё же оттолкнёт. Но нет… Хоть её дыхание и стало тяжёлым, а раздвинутые в стороны бёдра напряглись, но она снова не оттолкнула его. Савва осторожно, но с каждым мгновением всё настойчивее ласкал материнское лоно, впрочем, не делая попыток вторгнуться своими пальцами в мать. И вдруг холодный и язвительный голос матери, словно, окатил его ушатом ледяной воды: — Что, Саввушка… Ты уже готов взять собственную мать силой, аки тать? И окрестить своим семенем дитя твоего отца в материнском чреве? Какой-то миг ураган самых противоречивых чувств яростно бился в его душе. Но потом… Савва застонал от самой настоящей боли, что резанула в самое сердце. Всё-таки его мать знала его лучше его самого. И одним мигом всё то, что он загонял в пылу страсти и вожделения далеко и поглубже в своей душе, вдруг разом вынырнуло на поверхность, вгрызаясь в него нестерпимыми муками совести и стыда. Господи, а ведь он и впрямь в шаге от того, чтобы силком овладеть своей матерью, презрев людские и божьи законы на раз, позабыв даже о своей нежной и искренней любви к ней… Стыдно стало до боли в грудию Закрыв лицо руками, он поднялся на ноги и упал бы, кабы спиной не упёрся в стену позади себя. Теперь он хотел скорее сгореть от стыда, чем сейчас взглянуть в глаза матери. — Ну-ну, — её маленькая ладошка легла на его грудь, — довольно, будет тебе… Я не сержусь.. Он осмелился мельком сквозь пальцы бросить взгляд на неё. И как то не дивно, но мать смотрела на него с улыбкой, совсем без злобы и даже без огорчения: — Совсем голову потерял, мой глупыш. Хорошо хоть опомнился… До греха не дошло, — она вздохнула, — Весь в отца. И то право, четыре месяца в ратных делах… Да ещё и квасу хмельного так лихо отпробывал. Я не держу зла.. Савва сглотнул. — Мама, прости меня, — глухо проговорил он, — словно, бес попутал.. Но самое-то страшное, даже теперь, когда раскаяние наполнило его мысли, вожделение и желание никуда не делись. Они так же жгли и распаляли его изнутри. Но теперь, словно, его разум вынырнул из пучины глубоко озера, в котором едва не утонул и теперь худо-бедно старшинствовал над своими низменными страстями и пороками. Но и мама, тоже сама хороша, спасибо хоть ноги снова сдвинула вместе, сидела перед ним так легко и свободно, и не думая прикрывать свою наготу, казалось, совсем не разумея о том, сколь желанным может быть её тело для молодого юноши. Краснея от своих мыслей, снова неудержимо охватывающих его, стоило только бросить взор на её нагое тело перед собой и, чувствуя, что его член, всё так же мощно налитый любовной силой и не думает остывать, будто в своё оправдание он проговорил, не смея поднять глаз на мать: — Мама… Твоя красота меня, словно, ослепила… Ты так прекрасна… Я ещё ни разу не знал женщины… Это ни на что не похоже.. Он хотел уже ломануться прочь из парной… Но вдруг мамина стопа глухо врезалась в стену прямо перед ним, перегораживая ему путь. — А ну-ка, посмотри мне в глаза… — вот теперь её тон, точно, не предвещал ничего для него хорошего. Мамины раскосые глаза были расширены, и будто, готовы были сейчас метнуть гром и молнию. — Повтори, что ты сказал… — медленно произнесла она, а её узкие брови изогнулись, словно, чайки в полёте, когда мама нахмурилась. Савва не понимая в чём дело, просто повторил, как то сразу уразумев, что именно интересует мать: — Я ещё ни разу не знал женщины.. Мама прямо-таки ошарашилась, в явном замешательстве покачав головой: — Господи, Савва… Тебе завтра вместе с дружиной выступать в ратный поход… А ты девственен? — она не удержалась и быстро перекрестилась, — но ведь… Разве, ты… — она запнулась, — с той молодой холопкой Анисима, ну ту, которую в полон взяли под Смоленском.. Савва понуро покачал головой: — Нет, мам… Я тогда только разбахвалился… Но она меня к себе не подпустила.. — О, небеса, — мама в смятении прижала руки к губам, — вот ведь… и отец мне тоже так сказал.. Савва ничего не мог понять, но мама перед ним теперь едва не плакала. Да, он, конечно, знал о древнем и старом поверье Оленича, оставшимся ещё от старых богов, гласившим, что девственник всегда останется лежать на поле брани… Уж слишком сладка его душа на вкус для тёмных духов. То поверье так было накрепко вбито в городские летописи и головы оленичей, что с той поры это был уже был непреложный строгий обычай не пущать в походы юных воинов, не познавших пред тем женской ласки… И, в общем-то, для родителей считалось большим и постыдным позором обойти этот наказ. Редко, конечно, кто из отроков был женим в столь юном возрасте, но, в конце концов, для этого дела вполне годились и рабыни, которых в Олениче всегда хватало с избытком. Сказать, по правде, сам-то Савва в это поверье особо-то и не верил. Да и прекрасно, знал, что в последнее время отец совсем не богат, чтобы разоряться ему ещё и на рабыню, нужда в которой на одну ночь. А молодая рабыня стоит недёшево. Вот и так спасибо за добрые доспехи, меч и знатного коня. Мама вздохнула: — Отец меня не простит… И я себя тоже.. Савва недоумённо посмотрел на неё, чего, мол, кручинишься? — Оставил денег отец тебе… И на коня… И на наложницу… — вдруг сказала мать, — но не на этого коня… На другого. Сговорился давеча в торговой конюшне. Но тот конь гораздо хуже, чем этот… А я, когда вчера на купеческой конюшне этого увидела, так у меня глаза и загорелись, не смогла удержаться… Я же думала, что ты уже мужчина… И все деньги отдала за твоего Атара.. Савва улыбнулся: — И правильно, мама. Всякий конь лучше рабыни. А тем паче такой конь, как Атар. Будет тебе… Вот вернусь с похода с добычей.. Но мама замотала головой: — Нет, нет, так нельзя… Это позор для семьи… Отец не простит… Но у меня теперь нет денег на женщину для тебя.. И вдруг она посмотрела на Савву каким-то странным взглядом, прикусив губу. Какие-то мысли, неведомые Савве, быстро зрели в её голове. — Вот ведь бесстыдник! — её глаза снова сузились, но в этот раз это было нечто иное, чем гнев или досада, — я вижу, твой любовный пыл никак не иссякнет? — Мама… — Савва сокрушённо опустил голову. А что он может с собой поделать? Видела бы она себя со стороны… Обнажённая, с одной ногой бесстыдно упёртой в стену, маленькая, жгучая, изящная, не смотря на беременность, с тяжёлыми грудями, покрытыми следами от его засосов и зубов,… Нет, не желать такую женщину было нельзя, хоть мать она тебе, хоть не мать.. — Я лучше уйду, мама… Мы долго уже здесь… Холопы или дети ещё подумают чего.. — Это не их ума дело, чем здесь занимаются мать и старший сын, — хмыкнула мама., — куда тебе с таким копьём наперевес? Так и мамку ещё чего доброго возненавидишь… Так распалила тебя… И прогнала.. — Мама… — вымученно простонал Савва, — чего ты от меня хочешь? Но она всё смотрела на него таким же томным взором, от которого него по коже бежали сладкие мурашки. — Что мама? — мать игриво надула губки, — ну, только, не говори мне, что никогда не занимался рукоблудием… , — она облизнула губы, глядя ему в глаза, — ты можешь делать это со своей булавой и смотреть на меня.. Нежданно для него, мама вдруг протянула ножку, вытянув носок и коснулась кончиками пальцами разбухшей головки его вздыбленного естества. Савва аж вздрогнул. Мгновенно возгораясь от этого её совсем не скромного жеста. Признаться, он и сам мечтал сейчас, как бы побыстрее остаться одному и наконец-то избавить себя от проклятого возбуждения.. — Ну же… Если хочешь, я разрешу тебе даже трогать себя… , — промурлыкала мама совсем уж елейным голосом, — но это должно остаться нашей тайной, сын. Могут же быть у матери и сына свои маленькие секреты? Видя его нерешительность, она усмехнулась: — Знаешь, твоё смущение немного странно… После того, что ты сегодня вытворял с моей грудью… — мама мягко взвесила в ладони свою грудь. Она вновь упёрлась одной ногой в стену, а другую поставила на лавку рядом с собой, так бесстыдно и развратно распахиваясь перед ним, представляя глазам сына своё лоно напоказ во всей красе, как на торговой лавке, — я не хочу отпускать тебя из отчего дома в таких чувствах… таким… расстроенным… Мы не должны так расставаться… А тем более, перед ратным походом.. Как это не звучало и не выглядело дико, но после того, что сегодня уже случилось, Савва не дивился более ничему. Тем более то, о чём ему молвила мать, у него и самого уже, что называется, чесались руки. Он, наконец, решился и, сатанея от сознания реальности происходящего, медленно взял член в кулак. — И смотри на меня, сын! — требовательно сказала ему мама, — я хочу, чтобы ты не спускал с меня глаз, слышишь? — Да, мам, — простонал Савва, его кулак уже задвигался вдоль ствола его жезла. Господи, а мама, словно, кошка, грациозно вытягивалась перед ним, одной рукой трогая себя за грудь. А второй… Савва чуть не ойкнул, когда она положила свою ладошку ему на грудь, ласково поглаживая его. И эта ладонь, своими нежными касаниями и поглаживаниями, словно, вновь раздула в нём ещё не угасший пожар страсти и желания. О, небеса, а как теперь мать смотрела ему в глаза… Томно и жарко и, будто, от любопытства приоткрыв рот, то и дело плотоядно облизывая губы. Краем разума Савва только дивился столь резким в ней переменам. Но мать и взаправду теперь, получается, всей душой желала, чтобы он прямо у неё на глазах довёл себя до извержения, да ещё и у неё на глазах… Диво… Диво.. И эта перемена в ней была настолько разительна, что в это невозможно было поверить. Впрочем, скоро, Савву это уже перестало волновать. Он подался вперёд всем телом. Брови мамы удивлённо поползли вверх. Сын возвышался теперь над ней, будто гора. Теперь его любовный жезл, яростно терзаемый кулаком находился прямо над ее животом. Со стоном Савва быстрее двигал рукой всё быстрее. И вдруг, решившись-таки, (сама ведь разрешила!) он протянул руку и положил её на мамину грудь. Та так и замерла. О, такого решительного действа от него теперь, после стыда, испытанного им так недавно, она совсем не ожидала. Савва настороженно смотрел в её глаза, но мать лишь ободряюще улыбнулась ему. Её рука погладила его по щеке, словно, поощряя к дальнейшим действия. Нет, это не его мать!! Савва даже на миг зажмурился, боясь, что всё происходящее, не более, чем сон. Его рука уверенно и мягко прошлась по её груди и, коснувшись её соска, замерла, чуть сжимая мягкую плоть в своей ладони. На миг юноша напрягся, ожидая отповеди, но мама ничего не сказала и не сделала попытки сбросить с себя его руку. А через миг, ему уже было наплевать на весь мир вокруг себя.. — Мама… — простонал он, — мама.. Как всегда у него, это было сильно и много. Первый всплеск его семени жирным плевком упал на её грудь. Савва подался ещё ближе к матери… Вторая струя легла на мамино лицо и волосы, а третья попала точно в приоткрытый рот, обильно испачкав её пухлые губы. — Саввушка, миленький, надо на моё лоно… — воскликнула вдруг мама. И откинувшись назад на свои руки, она даже приподняла свои бёдра, чтобы ему было удобнее… , — ты должен оросить своим семенем моё лоно! У Саввы совсем не было времени размышлять, а зачем он должен это делать, а главное, а зачем это нужно матери? Он только крепче сжал древко своего копья и, склонившись, направил следующие извержения, уже не такие обильные и мощные прямо на материнское лоно. И смотрел, как мутные кисельные крупные капли опадают на её бутон, обильно заливая нежные лепестки материнского лона. Опустошённый, оглушённый испытанными только что чувствами, а самое главное, наконец-то, умиротворённый, он молча смотрел, как мама медленно провела языком по губам, слизывая капли его семени. И Савва даже моргнул от неожиданности. Ну да, он не ошибся, а мама медленно облизала губы ещё раз. Повинуясь странному порыву внутри себя, Савва отпустил свой член и неуверенно протянул руку к её лицу. Мама c лёгким прищуром наблюдала за ним. А Савва медленно провёл рукой по её подбородку, собирая на пальцы крупные сгустки своего семени и поднёс пальцы к её приоткрытым губам, предлагая матери это несуразное (ведь не дожжен как-то сын угощать мать своим семенем) угощение… И… это было невероятно… Но мама распахнув рот, шумно облизнула его пальцы, насадившись на них губами, языком тщательно слизывая с них его семя. И ещё дважды, едва не трогаясь умом от лицезрения этого святотатственного действа, Савва собирал семя с её щёк и со лба и оба раза мама не отказывалась от угощения с его пальцев. Потом она улыбнулась ему, легко и просто. Как обычно улыбалась ему после игры всей семьёй в карты или кости. Так обыкновенно, как будто её волосы, грудь, её бёдра и лоно сейчас не были покрыты его семенем и она не ела семя с его пальцев всего лишь несколько мгновений назад. — Твоё семя коснулось женского лона и женских губ, — проговорила мать с чувством исполненного долга, — думаю, по всем канонам это должно означать, что ты больше не девственник.. — Мама… — простонал Савва, отчего вмиг расстроившись рассуждениями матери, — господи, это что всё только из-за моей невинности? Он без сил опустился ряжом с ней на лавку. Мама с искренним удивлением покосилась на него: — Ну, да… А ты думал для чего? Савва только разочарованно покачал головой в ответ. — Ты думаешь, этого недостаточно? — с сомнением в голосе спросила она, — думаешь, так мы не проведём ИХ? Савва только пожал плечами. — Провели, мам, провели… Ты даже меня провела… Поверь.. — Хм… — она задумалась, потом тяжело вздохнула. — Ладно, сейчас, отцу отравлю весточку с голубем. Надо всё ему сказать. Ему и решать, стало быть. Сторожа всего в дне пути отсюда. Думаю, к вечеру, ответ придёт.. — Мам, что ты снова задумала? Она снова вздохнула: — Ну, есть в семье ценности… Чтобы купить тебе женщину… Но без отца я не смею ими распоряжаться. Как он решит, так и будет. Савва махнул рукой: — Мама, перестань, прошу тебя… Продашь амулет прадедушки? Или браслет бабушки? Ради рабыни на ночь? Ну, давай будем считать, что ты лишила меня невинности… Всё было так красочно… Я думаю, все демоны в мире тебе поверили, — он горестно вздохнул. — Отцу решать, — буркнула ему мать, — хоть и муж ты уже, да пока в его семь

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
Рубрика: Без рубрики


Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх