Мечта

.. Она ворочалась в кровати… Не то чтобы она не делала этого всегда, когда засыпала или внезапно просыпалась и пыталась заснуть вновь, но каждый раз, когда она вспоминала о нем, это состояние было более беспокойным и продолжалось более длительное время, чем требуется нормальной физиологии человека, что бы сбросить накопившееся за день напряжение и заснуть.Она чувствовала, что обозрим уже тот период времени, когда ее мечты могут воплотиться в действительность. Необозримость этого периода в прошлом давал ей силы вести регулярную, будничную семейную жизнь. Если ей вдруг надоедали однообразие и обыденность, она в любой момент могла пойти в ванну, наполнить ее горячей водой и представить себе… как она подверглась нападению, гуляя по темному парку, и ее хватают из темноты сильные руки. Кидают на землю, и она, еще ничего не успев понять, слышит слегка испуганное и оттого преувеличенно злое шипение — «Лежи тихо, шлюха, и скоро все кончится»…Или что она в институте на занятии со студентами «случайно» проходит чуть ближе к студенту, позволяя тому ощутить движение воздуха от ее тела, как она наклоняется к нему, погружая того в облако аромата, смеси духов и запаха ее жаждущего секса тела…После чего она могла в любой момент перенестись на золотой песчаный пляж, на покрывало, лежащее невдалеке от полоски искрящегося на солнце моря. И рядом с ней в этот момент проходил… Калейдоскоп видений, проходивший в такие минуты перед ее глазами, был яркий, постоянно меняющийся в угоду любому мимолетному чувству или мысли, ее удовольствие или не удовольствие были в этом мире законом. В зависимости от того, какое удовольствие она хотела получить в данный момент, она добавляла в него элементы реальности — если ей хотелось просто заснуть, то она уносилась в призрачный мир сна, если ей хотелось острого удовлетворения, она запускала руку между двух заветных складок, куда нашла доступ еще в детстве, где природа припасла для нее ключик от рая. Теребя который она могла придать реальности любой своей мечте…Но с ним было совсем не так… Поэтому, когда его образ появлялся в ее фантазиях, она начинала беспокоиться… Это беспокойство было вызвано тем, что этот образ не всегда был покорен ее желаниям, и даже когда он выполнял все, что требовало ее разгоряченное возбуждением воображение, тень волнения преследовала ее. Открытое в состоянии полусна подсознание подсказывало ей, что его образу просто нравится следовать ее фантазии, но в его силах в любой момент это прекратить. Естественно, прекращение выполнения ее желаний не значили прекращение близости, но близость могла принять такие формы воплощения, которые были для нее неожиданными и пугающими. Она могла вообразить тебе, что она, только что, проснувшись и пребывая в утренней неге и понимая, что его нет рядом в постели, ожидает его волшебного появления.И вот он подходит сзади, она не видит его глазами, но внутреннее видение рисует его атлетическое сложение, сильные руки, несущие дымящуюся чашку, стройные ноги, изящно обносящие его тело мимо разбросанных прошлым вечером вещей, плоский твердый живот и… ее воображение взорвалось внутри нее жарким огнем желания… она увидела ЕГО, ТОГО, что превращало ее в амебу, дрожащую в приступах желания и удовлетворения. ОН был огромный и толстый, она каким–то образом знала это, потому что видела она только толстый конец, который венчал ЕГО, потому что ОН торчал перпендикулярно животу и смотрел прямо на ее спину… Тут надо заметить, что, несмотря на то, что она видела, что ОН покачивается в такт шагам, в то же самое время она видела, что ОН направлен прямо на нее…Вот он подходит к кровати, садится на нее, двигаясь так, чтобы быть ближе к ней, прислушивается к ее дыханию, она замирает, боясь пропустить хотя бы одно его действие, и это выдает ее. Он понимает, что она не спит, и мягким движением переворачивает ее на спину. От этого движения, ее ноги, лежащие одна на одной, приходят в движение, и одна из них откидывается в сторону, открывая ее мохнатую промежность, и вслед за этим движением открывая в этой промежности слезящуюся щель, еще не просохшую после того, как ее целую ночь туда ебали. Одновременно с ногами откинулась и голова, и она повернулась к нему сама, при этом она улыбалась, так и не открывая глаза.Какая-то тень пала на ее веки, и она слегка пошевелила ресницами, силясь открыть глаза… То, что она рассмотрела, заставило ее застонать от удовольствия. Первое, что ей бросилось в глаза, были огромные волосатые яйца, которые покачивались, поскольку тело продолжало двигаться, основание огромного толстого члена, уходящего от ее вверх, и, казалось, в бесконечность, и бледное, окруженное редким кольцом волос, анальное отверстие, которое она этой ночью старательно вылизала. Она водила взглядом по открывшейся картине и, хотя описываемые событие происходили считанные мгновения, она почувствовала, как она разгорячилась…Видение приблизилось, и вот уже мягкие кожистые складки с твердым и круглым наполнением легли сначала на ее глаза, потом передвинулись на лоб, потом опять вернулись и спустились ниже, так что анус почти уперся в ее нос, потом движения повторились, и каждый раз она чувствовала волну запаха, падавшего на ее лицо. Она и задыхалась и не могла им надышаться. Одновременно она чувствовала, что ее промежности уделяется огромное внимание, она чувствовала руки, раздвигающие ее губки, и пальцы, проникающие все глубже внутрь и раздвигающие ее плоть. При этом движение воздуха от его дыхания приходило к ее дырочке то прохладным легким бризом, когда он вдыхал, то жарким дыханием перегретого солнцем асфальта, когда она проходила без трусиков под юбкой особенно жарким днем по тротуару…Однако тут она ощутила, что нечто еще более горячее и плотное, чем дыхание, наполнило ее промежность, горячая волна возбуждения обежала ее тело, встречаясь с волной, которую посылало ее раскрепощенное сном воображение от мысли, что это его язык наполнил незанятое ее плотью место и согревает ее собой…Но ощущение жара продолжало прибывать, захлестнув уже и внешние складки кожи, и клитор уже был покрыт жаром, он начал стекать к ее анусу и капать на кровать. Одновременно с этим она чувствовала, как на ее дырочку мягко усиливается давление, послышался легкий звук…Она приподняла голову, благо он привстал в этот момент, и она смогла это сделать безо всяких затруднений. Она смотрела в как бы треугольное окно, ограниченное сверху мошонкой, которая свешивалась на манер кистей гардин и слегка покачивалась: с обеих сторон между бедрами, колени которых упирались в кровать, снизу, под холмиками грудей с вызывающе торчащими сосками был ее живот. Но этот вид не привлек ее внимания, так она была изумлена открывшейся перед ней картиной — в конце живота.Там, где она между двух сходящихся ног и белеющего в дали кусочка попки привыкла видеть кучерявую шерстку, в которой она каждый раз искала и находила любой силы наслаждение, клокотала коричневая жижа. Эта жижа, просачиваясь между волосками, текла к ее пупку, стекала с живота по обе стороны вдоль поднятых ног и текла поверх уже переполненного ануса по спине. Клокотание же жидкости, и звуки, которые она слышала, вызывались тем, что эта жидкость лилась из принесенной им кружки со все большей высоты, и чем выше поднималась кружка, тем сильнее клокотала жижа в ее промежности, и она даже начинала забрызгивать ее белые бедра… Вот такие неожиданные повороты и приводили к тому, что она беспокоилась каждый раз, когда он просачивался в ее видения, потому что она одновременно хотела и прогнать его из своей памяти, и оставить, заставив его подчиняться ее мечтам. Однако сегодня она должна была встретиться с ним наяву, поэтому она не могла позволить себе прервать видение. Сегодня она все равно весь день будет думать о нем.И она уже знала это по своему опыту, каждый раз, когда она вспомнит о нем, он будет продолжать иметь ее так и тогда, как было в тот момент, когда … она его остановила. Он вел себя так же и в жизни, он трахал ее так, как ему было в этот момент удобно. Он ставил ее так, как ему было удобно, и его член занимал ту ее дырочку, которая казалась ему на тот момент более соблазнительной, и то, что он там делал, точно соответствовало его состоянию.Он мог драть ее задницу резкими энергичными ударами или лежать спокойно, перебирая ее волосы, а она в этот момент сдерживала свои легкие покачивающие движения, чтобы избавиться от легкого дискомфорта в заднем проходе от огромного толстого и горячего бревна, конец которого ощущался аж в районе живота. Или она могла не торопясь облизывать головку его члена, то, обволакивая ее губами, то, полностью освобождая и внезапно для нее вдруг ощущая, как эта головка энергично двигается между ее горлом и губами, а ее голову, мягко прижав уши к голове, насаживают на свой член сильные руки. Поэтому она не останавливала сменяющиеся перед ней образы, позволяя им естественным образом наполнять сознание и покидать его…… Он же продолжал свое движение, которое позволило ей увидеть вместо блестящего ануса ту картину, которая зачаровала и испугала ее. Он уже был за ней, продолжая приподнимать ей попу. Свободной рукой он взялся за свой огромный орган, наклонился над ней и мягко, но уверенно, так будто мог видеть сквозь непрозрачную жидкость, погрузил его прямо в середину образовавшегося озерка. Она видела, как огромный слегка искривленный цилиндр погружается в озерко, скользит, слегка касаясь и привычно раздвигая складки ее половых губ, и тут она внезапно откинулась на подушку и выгнулась. Горячая волна прокатилась внутрь ее тела, заставляя ее изо всей силы сжать раздвинутые бедра. Но его тело было уже между них, и когда ноги стали сдавливать его мускулистое тело, волна напряжения от этого действия прокатилась по бедрам вниз к промежности и встретилась там с огнем желания, наполнявшим ее до краев. Там эта волна разбилась об утес его члена, который находился в ней подобно несокрушимому монументу, волна обежала вокруг него в бессильной попытке раздавить колосса. Она давила и давила, выгибаясь от жара и силы, сжимающих член мышц, опирая свое тело на него, как на кол, которым наказывают преступников. Внезапно все кончилась, член выскользнул из нее и она, лишенная опоры, упала.Она понимала, что это только начало, что она обречена, метаться на постели, коричневой и липкой от шоколада, кричать от желания и страсти, как заводная игрушка в его руках, ожидая, что ею наиграются или у нее кончится завод. Его руки, между тем, сгребли жижу, остававшуюся на ней, в пещерку из еще не сомкнувшейся после его выхода плоти; она дрожала. И вот следующая молния пронзила ее тело. Она знала, что это произойдет, она была готовая и ждала этого, но это ничего не изменило — она опять заизвивалась на нем, как червяк, которого насадили на крючок.Все повторилось с одним изменением — он не выходил из нее. Он лег на нее, прижав ее тело к постели. Теперь она не могла изогнуться, она могла только сильнее прижаться к его твердой широкой груди. Ее груди до этого холмиками поднимавшиеся над ней, расплющились в лепешку между ее страстью и его непреклонностью, а виноградины сосков скользили между ними, усиливая и без того неистовую страсть…Он подложил ту руку, что еще несколько мгновений назад поднимала ее зад под ее голову. Ее голова еще больше откинулась, губы, до этого чуть приоткрытые, распахнулись шире, открывая ровные белые зубы и розовый нежный язычок, который она использовала не только для того чтобы облизывать мороженое; как много всего она могла им вытворить…Другой рукой, которой он только что направлял свой огромный, черный от шоколада член в ее разверзнутую щель, он нежно провел по ее губам. Шоколад стекал с его пальцев, тек по губам, окрашивая их в готические краски, внутрь по небу в рот. Сначала она ничего не почувствовала, поскольку думала только о той огромной силе, которая таранит ее беззащитные внутренности, о своей матке, в которую раз за разом ударялось навершие его члена. НО ОНА ОБРАТИЛА ВНИМАНИЕ сначала на запах, потом на вкус шоколада на своих губах. ОНА инстинктивно заглотнула, чтобы лучше ощутить вкус шоколада, и губы ее сомкнулись на пальцах его руки, с которой еще текли остатки шоколада. Она ВПИЛАСЬ В НИХ ГУБАМИ и принялась, сосредоточено сосать, причмокивая от удовольствия. Ее воображение будоражило то, что она сосет, в тот момент, когда ее ебут.Она всегда прогоняла мечты о том, что ее трахают одновременно двое или трое, и то, что она сосала его пальцы в то время как он насаживал ее на свой член, было допустимым для нее компромиссом, и она отдалась ему со всем чувством, на какое была способна, облизывая пальцы так же энергично, как подмахивала его члену.То, что он отвлек ее от внутреннего созерцания его члена, таранившего ее влагалище, совсем не уменьшило ее страсти, а наоборот распалило ее. Ее внимание, перебегавшее от пальцев его рук мимо твердых как орехи сосков к тому, во что превратился под влиянием его страсти низ ее живота, и обратно, предавало ей ощущение полноты впечатления. Ее восприятие расширялось. Выразилось это в том, что, с одной стороны, она чувствовала, что трахают не только ее пизду, но и все ее тело, все его части находятся под атакой только им видимых и понятных членов, а с другой стороны, она обратила внимание на другие ощущения, которые до этого момента она упускала, — как ее попка поднимается и опускается, и вместе с ней поднимается и опускается та дырочка, которая сейчас не была занята, но этой ночью работала наравне с остальными, и предвкушение будущей ебли заставляло ее судорожно сжиматься.Она почувствовала простыни, по которым она скользила, их мягкое и нежное объятие, ласкающее ей спинку; она ощутила, как касается его напряженного тела боками своих бедер. Она играла этими ощущениями, извиваясь на простынях, то, гладя его бедрами и руками, то, крепко обнимая его, то, нежно проводя по нему, стараясь придать своим движениям больше легкости и невесомости.Она могла воображать себе такие сцены бесконечно (иначе говоря, все отведенное ей свободное время), делать ей было, по большому счету, нечего и ничто не мешало ей мечтать. Но сегодня у нее должна была состояться реальная встреча, и надо было собираться.Она два раза надавила с силой на клитор, как бы крича во весь голос удаляющемуся любовнику — ПОКА!!!, погладила рукой по промежности, лаская коротенькие волоски и закрывая широко раскрытую рану, которую она только что с упоением бередила, провела рукой по ягодицам, нашла анус, помяла его пальцем мягким круговым движением, не заходя внутрь, чему-то хитро и мягко улыбнулась, перевернулась несколько раз в постели, прощаясь с теплом одеяла, и приподнялась. И чуть не упала обратно.Перед ней стояла задача, что натянуть на свою взмокшую за утро попку, и во что обернуть свои груди. А упасть ее потянуло желание помечтать о себе в разных туалетах, и о том, как быстро эти туалеты с нее слетят, прежде чем ее поставят раком и начнут ебать. Но она, застонав, встала.Уже было пора, и задержка уменьшала время встречи. На самом деле, то, что она на себя наденет, она решила еще вчера, и ее кажущаяся неуверенность была лишь отзвуком удовольствия, которое она испытывала, когда примеряла вещи, вертелась в них перед зеркалом, пытаясь угадать, что более соблазнительно на ней выглядит.Она думала о том, с какой силой эти трусики заставят его согнуть ее дугой, прежде чем она разогнется сама от мощного удара в матку. Но, как я уже сказал, все было решено еще с вечера, и она быстро натягивала на себя одежду, больше обращая внимание на технические тонкости, чем на эротические ощущения — чтобы сосок не торчал из бюстгальтера, чтобы трусики укрывали обе половинки ее персика, а не врезались в самое чувствительное место, чтобы верх чулок скрылся под юбкой и т. д. и т. п.Пробуждение закончилось, и началось дело наведения красоты, которое требовало внимания, сосредоточенности … и спокойствия. Наскоро перекусив бутербродным завтраком, надев сапоги, нацепив пальто, подхватив сумочку, бросив мельком взгляд в зеркало, она выбежала на улицу. На улице была весна, до метро было не далеко, и она пошла быстрым шагом по дороге, позволяя сумочке чуть более широко, чем обычно, качаться у нее на плече. Образ огромного члена, которым таранило ее подсознание ее же воображение, расплылся, потерял контуры и растворился в пейзаже, не отступая от нее не на шаг и придавая ей сил, уверенности и решимости.Вокруг нее разливался мир, сильный, добрый, изменчивый, который обязательно найдет ту часть себя, которая наиболее подходит для погружения в нее…Пока она шла по дороге, она по привычке бросала взгляды по сторонам, сканируя пространство, определяя, где кто находится, мужчина или женщина, как они одеты, обращают ли на нее внимание и т. д. Она уже давно умела разглядеть в толпе мужчин, которые проявляли в ней заинтересованность. Их заинтересованные взгляды, пробегающие вдоль тела, или притянутые ее юбкой или заманчиво покачивающимися грудями, заставляли ее слегка сжиматься внутри от сладкого предвкушения будущей ебли. И хотя эта ебля происходила всегда в ее воображении, она никогда не исключала ее возможность на практике. Сегодня ее раскрасневшееся от утренней мастурбации лицо, ярко блестящие глаза и энергичная походка привлекали больше внимания, чем обычно. Она поймала несколько ответных улыбок, а один с особенно толстым членом в джинсах, продолговатым контуром, перекатывающимся под тканью, даже почти направился к ней, но она, не меняя атмосферы бодрости и радости вокруг себя, едва заметно качнулась в сторону, и он тут же потерял к ней интерес. «Утренний стояк», — подумала она про себя, — «драл, наверное, кого-нибудь всю ночь и проспал подъем своей красавицы! А она встала, оделась и упорхнула, лишив его удовольствия засадить ей свой разбухший от возбуждения член по самые гланды, даже не дав ей, как следует проснуться! Ничего», — подумала она весело, «в следующий раз будет порасторопнее!»кто рано встает, тот всех и ебет»! А я тебе на утреннюю еблю не достанусь!»Так она и шла к метро, радуясь и забавляясь, внутренне отказывая каждому встречному мужику в возможности ее отъебать. Придумывая смешные объяснения и острые слова, сопровождающие каждый отказ. Через какое-то время она даже стала мурлыкать от удовольствия какой-то веселый мотив.Спустившись в метро, она быстро плюхнулась на сидение, перекинула ногу на ногу (она надела сегодня юбку), быстро осмотрелась и прикрыла глаза. Сначала ее накрыла привычная череда образов, которая накрывает любого севшего в вагон и тронувшегося человека, с поправкой на содержание воображения — проносившиеся станции, входящие и выходящие люди, ассоциации, рожденные их сходством с кем-то, виденным ранее, необходимость подвинуться, внутренний отказ заинтересованным в ней лицам и, конечно, конечная цель ее сегодняшнего пути.Она, в отличие от утра, не представляла себе, как ее будут трахать. От этого ее неуклонно тянуло засунуть руку под юбку и начать там активную деятельность, которую в метро вести неудобно и бороться с этим желанием тоже не хотелось. Она думала о том, как и где она будет стоять за дверью, как будет улыбаться, рисовала себе вид со стороны, что она скажет, как шагнет ему на встречу и т. д.Примерно с половины маршрута у нее всегда нарастало волнение. Это проявлялось в том, что она могла чем-то обеспокоиться — своим видом, тем, что она могла забыть дома или на работе, тем, что его может не оказаться дома, тем как ее встретят. В это время она уже почти совсем не обращала внимания на окружающих людей, полным равнодушием встречая их явную заинтересованность в ней.Когда она садилась в маршрутку, она уже была как на иголках. Маршрутка ехала медленно, останавливаясь на каждом светофоре. Как назло, постоянно входили и выходили люди, удлиняя и без того длинный путь. Она уже не думала о нем, она беспокоилась, нервничала, отмечала каждый знакомый поворот пути, вычисляя, сколько она уже проехала и сколько ей еще осталось. А когда осталось совсем чуть-чуть, ей стало невтерпеж подскочить на ноги и заторопиться к выходу, хотя пространства, чтобы это реализовать, явно не было. Наконец, она выскочила из маршрутки и отдышалась. Сама себе она после этой недолгой поездки казалась такой растрепанной и неухоженной, как будто она только проснулась. Но она одернула на себе одежду и направилась к дому, и с первых же шагов это ощущение стало отступать от нее.Однако по мере движения, по мере того, чем больше она чувствовала, что выглядит на 100%, тем сильнее билось ее сердце и более ватными становились ноги. Поэтому, когда она подошла к двери подъезда, ей даже пришлось приостановиться, чтобы отдышаться. Она стояла и ждала, когда отвердеют ноги и перестанет бухать сердце, и когда она дошла до лифта, то была уже не в предобморочном состоянии. Ей очень помогло зеркальце в лифте, пока лифт ехал, она любовалась на свое отражение, и этот процесс за считанные секунды движения лифта вернул ей легкость походки, хотя сердце и продолжало сильно биться, когда она подлетела к дверям его квартиры.Не тратя больше времени, она позвонила. И затаила дыхание, прислушиваясь к шумам и шорохам, доносившимся из квартиры. Шум телевизора сразу смолк, как только она нажала кнопку звонка, секундой позже послышались торопливые шаги босых ног, и дверь после двух едва слышных щелчков отворилась. У нее на лице застыла легкая слегка кривоватая неуверенная улыбка, которая появляется у человека, когда он стучит к соседям, чтобы попросить какую-нибудь хозяйственную мелочь, которая у него по каким-то причинам закончилась. Человек в такой ситуации говорит сам себе: «Это ерунда, подумаешь, эка невидаль, один раз в полгода побеспокоил», и несоразмерность мелочи, которую он пришел просить, и размер беспокойства, которое он этим причиняет, и создает эту искательную неуверенную полуулыбку.Он стоял в дверях квартиры, всматриваясь в полутьму коридора. На нем был тяжелый халат на голое тело, волосы были мокрые, босые ступни стояли на коврике. Она его не рассматривала, просто увидела все сразу, а смотрела она прямо в глаза, прямым открытым взглядом, стараясь передать ему, все те чувства и переживания, которые кружили ей голову все утро, которое из-за объема пережитого, казалось ей огромным и радостным.Это продолжалось не долго, поскольку он почти сразу воскликнул: — Ну что же ты стоишь в коридоре! Проходи быстро в квартиру! Я не могу в такой темноте полюбоваться тобой!Она быстро впорхнула, слегка задев его пальто, в прихожую. Он закрыл за ней дверь и повернул барашек замка. Со звуком щелчка от закрываемого замка она сказала себе — «все, я в его власти! Теперь от меня ничего не зависит, я донесла себя до его объятий… «. Она так и стояла, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, как бы боясь расплескать скопившиеся в ней переживания. Он, однако, действовал быстро, сразу отобрав у нее сумочку, как последнюю символическую защиту или как первый предмет, который он снял с нее, первый из многих, которые заслоняли ему дорогу к вожделенному наслаждению, мешали сразу засадить его длинный член на всю глубину ее влагалища. После чего помог снять пальто и повесил его на вешалку. Шапку и шарф она сняла сама, а он забросил их на полку.Данная интермедия была следствием опыта предыдущих встреч, который показывал, что если сразу не снять верхнюю одежду, то потом приходится постоянно на нее отвлекаться. Поэтому они сдерживали друг друга, помогая заполнить пустоту, которую им хотелось заполнить близостью, тривиальным диалогом из серии — как поживаешь, как добралась, какая погода в маршрутке и все в этом духе…Освободившись от верхней одежды, она почувствовала, как его взгляду открылся контур ее тела, и эта информация, просачивающаяся через его глаза со скоростью падения ниагарского водопада прямо в его мозг, уже заставила расшириться его зрачки, напрячься … мышцы. Она тоже это чувствовала, и у нее слегка подогнулись ноги, бедро одной слегка вышло вперед, как бы прикрывая собой лоно, но одновременно приоткрывая к нему доступ сзади.Он привлек ее к себе одним сильным движением, и она слегка ударилась о его грудь. Получилось, что она как бы упала ему на грудь, и удар прокатился по ней расслабляющей волной. Он сжал ее плечи, и она почувствовала себя маленькой беззащитной девочкой его объятиях. Его руки сползли с ее плеч, как два удава гибких и сильных, на ее спину и чем дальше они ползли, тем сильнее она прижималась к нему, тем более что, встретившись где-то в районе двенадцатого грудного позвонка, они изменили направление и поползли друг от друга вверх и вниз по ее спине. Когда же руки остановились, он подарил ей первый жаркий глубокий поцелуй, от которого у нее перехватило дыхание больше чем от объятий…… Отметим здесь вскользь, что поцелуй был жарким не от трепетавшей в нем страсти. Он был таковым из-за силы, с которой он эту страсть сдерживал. Это была борьба, которую он вел с собой, и когда он целовал ее, это было вызовом собственной страсти, своей сдержанности, способности контролировать ее, способности подчинять ее себе и направлять в то русло, которое подскажет воображение.Телки, которых он драл, воображали, что это страсть к ним толкает его выдумывать изощренные и неожиданные способы их трахать, но это было не так. Контроль над собой, которым он упивался в экстремальных ситуациях, обострятся стократно, вызывая внутреннее ощущение битвы титанов, и оно вилось ему в сексе, а никак не ебля пизды.Эта игра могла принимать формы как вакханалии, сравнимой с упомянутой выше битвой титанов, так и мягкого тупого домашнего секса, которым он сегодня планировал заняться с приехавшей к нему телкой, сравнимого с игрой, в которую почти все играли в холодную пору на пикниках: когда рука быстро ласкающим движением гладит языки пламени. В этой игре важен расчет, внимательность и такт, чтобы не обжечься и не замерзнуть. В этой игре собственно телке отводилась роль хорошего сухого деревянного полена, от которого ничего не требуется, кроме как лежать тихо и гореть. Этот аспект игры в тихой мирной домашней обстановке был интересен ему бесконечно сложным набором ощущений, которые с неповторяющейся вариативностью возникали в нем от любого изменения положения тела, касания, тепла, света, воды, дыма, шума, интерферируя в нем, как языки пламени, бесконечным неповторимым танцем, награждая зрителя ощущениями, которым, по мнению многих, можно предаваться бесконечно…Он целовал ее сильно, но нежно — чуть сдавливая ее губы своими, а потом, отпустив, проводил по слегка припухшим от прилива крови губам языком и губами. То, попеременно уделяя внимание то одной, то другой губе, то, целуя уголок рта, то в самый центр. Языки их то сплетались, то расплетались, то просто скользили друг по другу, проваливаясь в самую глубину. Ей очень нравилось ощущение его языка, сильного, нежного и трепещущего. Ей нравилось, когда разные части его тела проникали в нее с разных сторон. Это рождало такие сильные оттенки переживаний, что создавало иллюзию появления новых половых органов. Ощущения клитора в тот момент, когда он яростно таранил ее дырочку, существенно отличались от тех же движений, выполняемых пальцами, и уж тут ни с чем не могло сравниться то состояние, в которое бег, услышав ее молитвы, закидывал ее в ту же секунду, когда он касался его языком…Поэтому когда она касалась его языка кончиком своего, в ее теле звучал мощный аккорд чувств и ощущений, вызываемых прикосновением его к тем местам, которых он любил касаться — клитора, ее сосков, ее ануса, пупка и т. д. Прикосновения его сильных и нежных губ вызывали сходные эмоции, текшие по ее телу. Они отличались по полярности, но не гасли при встрече. Отличие заключалось в том, что если язык пытался проникнуть в нее или взбудоражить, то губы наоборот успокаивали, тянули на себя, всасывали ее нежную трепещущую плоть в его рот, где язык мог спокойно позабавиться с ней на свой манер на своей территории.Пока он целовал ее, его руки гладили ей спину. Слово гладили, правда, слабо описывает то движение, которое они выписывали на ее спине и боках. Это движение больше походило на движение змеи, ползущей по ровной поверхности, подняв голову, при условии, конечно, что у змеи был бы только один изгиб…Его руки скользили сверху вниз по ее спине медленными плавными движениями, как накатывают волны океана на пустынный пляж, бесконечные, безмятежные. Его руки скользили от ее поясницы до шеи, поскольку она была ниже его, а губы их были связаны поцелуем. Она стояла, откинувшись далеко назад, и руки принимали на себя почти весь ее вес, поэтому она фактически лежала в них, слегка покачиваясь, как в гамаке, хотя ее тело прибывало в вертикальном положении.По мере движения вверх вниз по ее телу они еще покачивались вправо-влево, перекатываясь через ее тело от позвоночника до бока, как перекатывается река через перегораживающее ее течение бревно. Руки то прижимали ее грудь к нему, когда обе руки синхронно довили ей на спину, то заставляли ее груди скользить по нему в бок, когда рука давила на ее бок в районе груди, в то время как другая с другой стороны давила в бок, сдерживая давление первой руки, не давая ей вырваться, заставляя ее изгибаться, скользить по его телу.Она как бы плавала в невесомости или в течении теплой неспешной реки. Его руки, дойдя до ее плеч, переходили обратно на поясницу, создавая бесконечный поток, поднимающий ее тело вверх, а соски, торчавшие на поверхности ее груди, как поплавки на поверхности воды, падали то в одну, то в другую сторону, касаясь и ее, и его кожи одновременно, завораживая ее, также как рыбака во время рыбалки. Ее преследовало желание, чтобы они утонули как можно глубже. Они же, крупные, твердые, как зрелые ягодки, налитые кровью и желанием, всплывали на поверхность ее грудей, рождая в ней желание, утопить еще раз, чтобы еще почувствовать, как они всплывают снова и снова.Чем дольше она плыла в его объятиях, тем сильнее менялся характер ее движений. Это определялось двумя разными факторами. Во-первых, ее груди хотелось сильнее распластаться по нему, а ее соски жаждали той силы сжатия, которое при обнимании невозможно, поэтому она, обхватив его шею руками, добавила к его силе свою, прижимаясь к нему, трясь об него. К движению, которое она совершала под действием его рук, она добавило свое. Ее тело само выбирало, где надо усилить давление, а где ослабить, чтобы нарастающая в ней волна желания нарастала быстрее и быстрее и потопила ее сознание в пучине оргазма.Ее руки порхали по его телу, твердому и напряженному в поисках новой опоры для объятия. Ее руки ощупывали его тело, скрытое от них халатом, и ее мозг жадно впитывал те крохи информации, которые они могли уловить сквозь толстую ткань — его широки плечи, спина покрытая буграми мышц, вздувшихся от усилий, необходимых для ее удержания, его твердая прямая шея, несущая на себе монумент его головы.Каждая новая капля информации о нем взрывалась в ней, наполняя ее сладкой дрожью внизу живота, предвестницей оргазма. В мозгу мелькали обрывки слов, несущиеся по неудержимой реке ее чувства, как ветки и листики, несясь по поверхности реки, показывают стороннему наблюдателю все особенности ее течения — заводи и стремнины, водовороты, повороты и гладь. «… эти руки сжимают МЕНЯ!…», «… эти плечи держат МЕНЯ!», «… эти губы целуют МЕНЯ!…», «… эта спина несет МЕНЯ!…», «… он любит МЕНЯ!…», «… он хочет МЕНЯ!…», «… он ХОЧЕТ меня!…», «… ОН хочет меня!…», «… он имеет МЕНЯ!…», «… он ИМЕЕТ меня!…», «… ОН имеет меня!…», «… я принадлежу ЕМУ, ЕМУ, ЕМУ!…», «… Я, Я принадлежу ему!…», «… он хочет ебать меня, трахать меня, сношать меня своим членом, заткнуть мою пизду своим хуем, ебать меня, ебать меня, ебать меня, ебать меня, ебать меня, ебать меня, мою пизду, ебать меня,… ебать меня, ебать меня, ебать меня, в мою пизду, ЕБАТЬ меня, ебать МЕНЯ, ЕБАТЬ меня, ебать МЕНЯ, ЕБАТЬ меня, ебать МЕНЯ, ЕБАТЬ меня, ебать МЕНЯ… «. Эти мысли мешались у нее в голове в различных вариантах и последовательностях, с разными акцентами в тех местах, где их вздыбливали волны ее чувств…Вторым фактором, меняющим характер ее движений, было то, что все его действия распространялись на те части, которые были выше пояса. Ее глаза, руки, язык, груди были заняты чувствами и ощущениями, которые приносила им близость с ним, в то время как все, что было ниже пояса, бездействовало. Все, что было внизу живота, бунтовало против такого пренебрежения… и чем больше возрастало это недовольство, тем больше тело старалось его удовлетворить. Сначала она пыталась прижаться к нему низом своего живота стоя прямо перед ним, она тянулась, то, толкая животик вперед, то, собирая его в узел и прогибаясь с целью поднять клитор повыше и дотянуться до него потереться об него, то, наоборот, отпуская и пытаясь тереть его между бедрами. Потом она стала лезть на него, как на дерево, повиснув на нем, охватив его ногу сзади своим бедром и трясь об него закрытой юбкой и трусиками промежностью. Но и это не доставляло желаемых ощущений, а лишь сильнее разжигало ее желание. Ее обезумевшая от возбуждения промежность уже кричала ей не своим голосом — «Вы, что, целоваться здесь собрались?? Ты приехала, чтобы МЕНЯ отодрали! Хватит обниматься, хватай быстрее его хуй и засовывай в меня!».Ее руки, не в силах больше противостоять этому приказу, поползли по его спине вниз, ближе к вожделенному предмету, доступ к которому сейчас она закрывала своим телом. Он как будто почувствовал ее нетерпение. Его кисти, до этого свободно болтавшиеся на предплечьях (он ее гладил не ладонями, а только предплечьями), ожили и пришли в движение. Рука, дошедшая до поясницы, не пошла обратно вверх, а прошла чуть-чуть ниже, легонько проведя по вздымающим поверхность юбки холмикам ягодиц. Она замерла. Рука же, возвращаясь обратно на спину, чуть теснее прошла по ягодицам, немного протащив юбку за собой.Это движение, гораздо более легкое, почти невесомое, гораздо легче того, с которым она только что пыталась вжаться в нее, все перевернуло в ней. Ее пизда прекратила свои безумные вопли и насторожилась, прислушиваясь к ощущениям, подкрадывающимся к ней сзади. Она слегка отодвинулась от него, оттопыривая свой задок, ожидая ощутить на нем другую руку, которая, повинуясь размеренному ритму его движений, неуклонно к ней приближалась. И рука не обманула ее ожиданий. Следующее, более тяжелое, чем оба предыдущих, движение его руки не текло по юбке, лишь слегка волнуя ее складки и передавая это волнение застывшим под ней в напряженном ожидании ягодицам, а оглаживало поверхность обеих ягодиц, нащупывая их под тканью. Рука прошла по ягодицам до бедра, и если бы кто-нибудь смотрел на нее сзади, он увидел бы четкий профиль обеих ягодиц под тканью юбки. Рука опять пошла вверх, таща за собой уже половину юбки и слегка приподнимая за собой ягодицы.Она чувствовала и видела, как в замедленной съемке, движение нижнего края ее юбки, открывающего все большую и большую поверхность ее бедер. Вот сейчас откроются взгляду невидимого наблюдателя ее набухшие от возбуждения и мокрые от желания трусики. Но нет. Юбка и ягодицы упали на место, оставив после себя два чувства — разочарование и ожидание. Она уже не целовала его. Она уже ничего не могла делать — она лежала на его груди, уткнув лицо в отворот халата, судорожно вцепившись в него руками, и ждала следующего движения его руки, ждала, как дальше будут развиваться события там, на поверхности ее упругих ягодиц. В третий раз рука поползла вниз медленно, как улитка, и неумолимо, как гильотина. На этот раз рука скользила вниз, так что ее пальцы ползли по ее позвоночнику. Он уже не прижимал ее, а она не чувствовала этого. Она лежала на нем напряженная, как доска, уткнувшись лицом в него и оттопырив зад. Его пальцы проползли по крестцу, и попали в ложбинку, скрытую доселе юбкой. Пока рука шла вниз, его ладонь все больше заполняла ее трепещущая плоть, пальцы погружались все глубже, раздвигая ее попку и усиливая ощущение наполнености ладони ее телом. Рука, однако, не стала проникать глубоко внутрь ее, удовлетворившись нижним окружием ее попки, но не поползла после этого вверх, поднимая юбку, а двинулась вниз, оглаживая внутреннюю поверхность ее бедра. Дойдя до границы юбки, она не проникла под нее, а пошла вверх, прижимая ее к телу по внешней стороне ее бедра. Так он ласкал ее попу какое-то время…Я говорю «ласкал попу», потому что, несмотря на то, что рука начинала движение на ее плечах, двигалась по спине, пояснице, а потом уже падала на попу, движения эти были почти незаметными, совсем не явными. Они, скорее, успокаивали те части тела, которые только что судорожно сжимали. Они не давали внимаю рассеяться и уйти от центра событий. Его руки, тем временем, уже набрали силу, с каждым движением незаметно прибавляя ее, каждый раз глубже проникая между ягодиц, дальше отодвигая их от центра. Так, что если бы руки на них не было, невидимому наблюдателю при каждом движении подмигивал бы алый глазочек в центре коричневой дырочки ее ануса, и ласково улыбались бы чуть раздвинутые половые губы. В данном месте правильнее всего можно было бы сказать, что его руки хозяйничали у нее на попе. Она незаметно для себя стала сползать по нему, все больше отклячивая задницу. Ей уже с необыкновенной силой хотелось прекратить эти сводящие с ума своей не торопливостью и бесконечностью ласки. Ей хотелось уже встать на колени — она уже слабо верила своим трясущимся ногам — нагнуться так, чтобы открылись все ее возможности, и молить, чтобы он быстрее начал ее ебать, куда угодно, сколько угодно, только чтобы уже начал.Он на секунду прервался, вернул ее в первоначальное положение. Это слегка собрало ее. Она, правда, понимала, что эта ее собранность ненадолго, и что скоро она снова стечет на пол. Но выбора у нее особого не было — он все равно будет трахать ее только когда наиграется с ее телом.Он подкрепил ее силы чередой поцелуев, чередуя поцелуи в губы поцелуями в щеки и шею. Это отвлекло ее, и она почти забыла о своей минутной слабости и даже пропустила движение руки вернувшейся на ее попку. ЕЕ внимание сошло вниз и опять начало там концентрироваться в горячий клубок между ее ног, уже в тот момент когда рука огладив половинку ее ягодицы проскользнув по бедру не огладило его снаружи по юбке как это было минуту назад, а захватила юбку за край и потянуло ее вверх. Он не держал юбку рукой, он просто вел рукой по ее колготкам вверх, и юбка сама по себе собиралась на его руке. По мере того как рука скользила вверх по бедру, поднимающиеся края юбки открывали все большую часть скрываемого юбкой тела. Сначала это было бедро, потом появилась затянутая белыми трусиками попка. То, что ее попка открыта, в обычной ситуации заставило бы ее прогнуться вперед и одернуть ее, но сейчас ей хотелось лишь еще больше ее выпятить. Рука, поднявшая ей юбку, замерла в самой высокой точке траектории где могла удерживать ее, открывая прекрасный вид сзади на ее попку, бедра и пространство между ними скрывающее другие достопримечательности невидимые с этого ракурса…Объяснением того факта что он вообще мог что-то видеть обнимая ее чрезвычайно простое. Они находились до сих пор в прихожей, а там во входную дверь было вделано зеркало от пола потолка и во всю ширину двери. Он любил трахать телок перед этим зеркалом так оно давало прекрасный обзор на разворачивающиеся под его руками события, вводя телок приятно выглядящее на них смущение и могло к тому же служить в случае необходимости опорой для частей противоположных тем которые он в этот момент ебал…Его свободная рука пошла вниз мимо отворота ее юбки и опустилась прямо на выпирающие от нереализованного желания ягодицы. Она так старалась их выпятить и развести, что ее шоколадную дырочку … было бы уже видно и не прикасаясь к ягодицам, поскольку их половинки уже не касались друг друга, а были гостеприимно распахнуты. Он провел пальцами над анусом, не прикасаясь к нему через тонкую ткань и наполнив ладонь слегка задержал на ней ожидая пока огонь его руки не согреет и не начнет обжигать лежащее в ней тело. Правда, его пальцам мешали колготки и трусики, не давая руке комфортно лечь. Ему, не доставляло никакого удовольствия ощущать эту ткать под своей рукой, и в то же время лесть в ее трусы не торопился. Рука полежав немного на ее попе поползла вниз и хотя она могла дотянуться гораздо глубже он предпочел повторить уже проторенный маршрут и провел рукой мимо жаждущих его прикосновения половых губ. Рука, завершив полукруг, подхватила эстафету по держанию юбки у своей напарницы и та уже имела удовольствие поделиться теплом с ее задней частью. Так продолжалось какое-то время. Она пробовала в тот момент как его рука соскальзывала с ее попки и стекала мимо ее пизды вниз по бедру дотянуться до его руки и задеть ее собой, но каждый раз ей это не удавалось. Занятая этой игрой она опять отключилась от остальных восприятий. Первому эта игра наскучила ему…Когда рука в очередной раз пошла вниз она не легла на подрагивающую в ожидании ягодицу, а нырнула под сдвоенную резинку колготок и трусиков, выбрав для проникновения самое не защищенное место, там где начиналась ложбинка, разделяющая ее попку на две ягодицы. Одежда окутывающая ее попку, сопротивлялась его руке не желая без боя выдавать свои сокровища. Пальцы, проникнув под резинки подтянули под себя ладонь, потом, опершись на запястье заскользили дальше, открывая для себя все большие и большие просторы ее попки. Запястье двигалось за ними, собирая на себе ткань. Открывая этим завоеванные просторы ее плоти. Однако через некоторое время пальцы захватили весь холм затянутый гладкой ровной упругой кожей и нащупали спуск в ту лощину, которая так свободно открыла чуть ранее для них путь у подножия холма. Там, где ткать трусиков уже не касалась кожи, было чуть влажно и как положено влажной лощине там была редкая растительность, которую медленно двигающиеся пальцы беспокоили. В самом центре была маленькая, нервно подрагивающая полянка, которая то слегка втягивалась внутрь, то расправлялась обратно. Пальцы обогнули ее, рассчитывая провести более глубокие исследование позднее, когда рекогносцировка будет закончена но оставили на страже часового, который соблазненный видом ходил вокруг полянки. Остальные двинулись дальше, кожа темнела, сморщивалась, заросли становились гуще, но прямо по центру от полянки шла почти не заросшая тропинка. По ней пальцы и отправились дальше. Путь, надо сказать, был не долог и без поворотов. Прямо перед пальцами открылся вход в пещеру. Склоны холма, в котором находился вход в пещеру густо поросли растительностью, пальцы проникли у же так глубоко в промежность между ее бедрами что загораживали почти весь свет. Надо сказать, что то, что перед ними была пещера было скорее предположением чем очевидным фактом. Предположение же строилось на том что склоны холма разделяли явно видимые створки, выделяющиеся не только тем, что красной каймой опоясывали скрывающуюся за ними щель, но и сочились прозрачной влагой, запах испарений которой дополнял неповторимый колорит этого места. Один из пальцев провел по створкам, собирая на себе покрывающую их слизь. Холм задрожал, и на секунду створки сомкнувшись исчезли в холме, а потом поверхность холма дернулась и двинулась на палец все еще торчавший перед холмом. Створки появились уже раскрытые настежь, и палец проник в скрытую за ними полость. Он выскочил оттуда весь мокрый. От этого сотрясения палец стоявший на страже у края полянки не удержался и воткнулся прямо в центр, уйдя в него по фалангу. Его резко сжало со всех сторона и если его сослуживцу легко было выскочить из скользкой пещерки то тут пришлось повозиться, полянка ходила вокруг него ходуном, не желая отпускать свою добычу. Наконец он справился. Пальцы, оставив искупавшийся в ее соке палец рядом с пещеркой, пошли в бок и опять выбрались на поверхность ровную и гладкую. Проверив, таким образом, всю местность пальцы начали пользоваться завоеванной территорией стали мять ее, сжимать, придвигая к ладони, смещать в разные стороны то, открывая дно лощины и вход в пещерку свету то, погружая их в кромешную тьму. Пальцы были сильные и без труда делали с ягодицей все, что считали нужным. От их движений то один из них, то другой поминутно соскальзывали, то в один проход, то в другой, то в оба одновременно вызывая тем самым повторение описанных выше событий.Она вздрагивала при каждом проникновении в нее. Она часто дышала, ее грудь вздымалась в такт ее дыханию. Если голова лежала на ее груди между распахнутых складок халата. Она чествовала щекой его кожу, слышала биение сердца. Ее дыхание согревало его грудь так же, как его руки согревали ее ягодицы. Она слегка постанывала, при каждом особенно удачном попадании его пальцев и совершала телодвижения, пробуя усилить и углубить ощущения от них. Вторая его рука присоединилась к первой и действуя синхронно они то вжимали захваченные ягодицы ей в промежность, от высоко приподнимали их разводили в стороны и оттопыривали. В этой фазе уже ни широко раздвинутые половые губы не скрывали маленькие красные лепесточки, скрывающие глубокий колодец ее влагалища, который ему сегодня предстояло промерить своим лотом, ни полянка, не скрывали воронкообразное отверстие в красно-белой коже, которое тоже явно нуждалось в глубоком исследовании. Каждое движение заставляло ее холмик менять свое положение и географию как при землетрясении, а пальцы видимо задались целью сдать на разряд по плаванию в пещерных водах. Внутренние вопли бывшие оглушительными уже, когда он целовал ее, были теперь просто не переносимыми, но теперь они были выстроены как бы в диалоге с самой собой, из которых одна ее часть ничего не отвечала, а другая молила ее — «что же ты ничего не делаешь? Что ты стоишь как дура с голой задницей посреди прихожей, когда он мог уже сто раз покрыть тебя? Зачем ты обнимаешь его спину? Схвати его за задницу, как он схватил тебя! Ощути их в своих руках! Зачем ты обнимаешь его халат, когда твои трусы уже болтаются у тебя на коленях? Он трахает пальцами твою пизду так схвати его за яйца, потяни, погладь, согрей… Пусть он тоже видит что ты кое-что умеешь, пусть почувствует что значит быть в чужой власти! Ты сверкаешь своим анусом, который он вывернул, так что скоро будут видны кишки. А еще даже не увидела его хуй! Почему он до сих пор болтается где-то без дела? Почему ты до сих пор не вылизала ее от спермы? Почему он где-то, а не в тебе? Тебе что не где его пристроить? Быстрее соси его, смажь его, сделай его скользким, пока ему не пришло в голову отодрать твою задницу без смазки! Чувствуешь, как он мнет ее? Ей сегодня предстоит потрудится, так помоги ему! Он все равно не начнет пока не поймет, что ты готова? Может он этого не понимает? Покажи ему что уже можно! Что ты согласна на все, лишь бы он уже начал тебя ебать! Скажи, что бы он трахнул тебя! Чем грубее ты скажешь тем вернее! Он, наконец, поймет, что ты на грани и ты эту грань уже перешагнула, теперь его очередь! Ну же повторяй за мной: трахни меня, трахни меня, трахни меня, трахни меня, трахни меня, трахни меня…»В этот момент один из особо способных ныряльщиков из пальцев, наконец, уговорил остальных бросить месить ягодицу и отправиться за ним в пещерку в которой каждый из них уже побывал. Они были связаны друг с другом неразрывной дружбой и не могли далеко отходить друг от друга. Он нырнул глубоко и сильно, выставив себя в перед, и этого импульса хватило на то что бы проскользив уже исследованные места не только достигнуть лепестков закрывающих тайный лаз но и, раздвинув их своим округлым телом проникнуть внутрь в теплый, темный, сырой тоннель который тут же окутал его и сжал. Именно тогда она не выдержав прошептала то что ей подсказывал внутренний голос: — «трахни меня, трахни меня, пожалуйста,… я больше не могу без тебя». Она сползла на колени у его ног. ЕЕ руки провели по его ягодицам но задержались не на них, а на поясе который стягивал халат. Ее руки нащупали узел, он был как у нее перед глазами. Она развязывала его, шепча: — «пожалуйста, поскорее войди в меня». Развязывая узел, она ощущала как болтается за тканью халата его член, тот что она так вожделела и его доступность и близость к ее рукам не давали ей сосредоточится и закончить процесс. Ей хотелось схватить его прямо через ткань халата и сжать изо всех сил, проверяя его твердость и готовность проникнуть в нее. Наконец она справилась и с узлом и с собой. Она раздвинула края халата и ОН выпал, из него задев ее по лицу, но тут же подскочил обратно и стал колебаться, смотря то на нее, то в зенит. Она схватила его обеими руками. Уверенность от отсутствия неопределенности начала действовать на нее: «его член в ее руках и куда больше не денется!». Но она была настолько возбуждена и взволнована, что этого ей показалось мало и она уткнулась лбом в его живот, а носом в его волосы. Член уже был у нее во рту и она сильно сжимала его губами, я зыком, прижимала к небу. Она принялась сосать его чтобы создать из поступающих впечатлений внутреннее представление о его форме, размерах и силе. Рукой она стягивала кожицу к корпусу, что бы она не мешала ей обсасывать его головку. Она играла с ней как ребенок находящийся не в том возрасте когда все понимают а в том когда все тянут в рот. Головка ходила в ней, то, почти выныривая изо рта так, что ее красный фартук становился виден из ее сомкнутых кольцом губ, то почти упирался в глотку. Но больше всего ей нравилось держать ее прямо за зубами, где языку было где развернутся и она могла исходя слюной, обсасывать ее бесконечную конфету.Она так увлеклась этим процессом что забыла обо всем остальном. Существовали только ощущения у нее во рту, его член и ее рот. Через какое то время он немного изменил процесс происходящего. Он взял ее руки и опоясался им под халатом как ремнем, положив ее кисти себе на ягодицы. Она тут же вспомнила о бушевавшем некогда у нее желании ощутить их так же как он ощутил ее. Она слегка переменила позицию что бы удобнее было удерживать его член у себя во рту и в то же время дать, возможно, рукам быть свободными в своих движениях. Несмотря на то что ее желанием было казалось бы отразить в себе те ощущения, которые получил он наложив руки на ее задницу, действовала она совсем по другому. Она скорее держалась за нее, прижимая ее к себе, чувствуя тем самым ее массу, ее мышцы, поверхность ее кожи. Несмотря на то что она сильно прижимала ее к себе пальцы ее рук нежно скользили по ее поверхности. Они обследовали ее гораздо тщательнее чем его пальцы, которые действовали как захватчики. Ей же захватывать было нечего. Все что она могла захватить уже покоилось у нее во рту. Поэтому она перебирала, волоски, оглаживая кожу и пробравшись в лощинку между его ягодицами, нежным круговым движением провела пальцем по полянке кожи скрывающей его анус. Она знала что ему нравились эти нежные прикосновения, но еще она знала что больше удовольствия он испытывал, когда она орудовала там своим языком.Пока она занималась игрой с его членом, лаская палицами его зад, он чал постепенно двигаться. Он двигался взад вперед и ее игра с его членом изменилась. Теперь не она уже направляла его член куда ей хотелось в данный момент, теперь он двигался сам и она должна была двигаться вместе с ним что бы сохранять то положение которое ей хотелось бы занять. Она сжимала его ягодицы что бы удерживать равновесие и направлять его силу по ожидаемому ею руслу. Его член набирал обороты и ей приходилось все тяжелее, начала кружиться голова. Тогда он взял ее голову в свои руки, положив свои пальцы на ее затылок. Держа ее голову неподвижно, он ебал ее рот. Большие пальцы его рук массировали ей ушные раковины. Он долбил ее рот, а она сосредоточилась на том что бы создать во рту канал напоминающий влагалище, что бы удовольствие которое он испытывал трахая ее в рот было полнее. Она прижимала его головку к небу когда она погружалась внутрь и приоткрывала челюсти на выходе что бы он не поранился о ее зубы. ЕЕ голова превратилась в пустую емкость из анекдота — «а, еще я туда ем»; — «а еще меня туда ебут», перефразировала она. Она то ощущала свои губы из которых выскальзывал член уходя в неизвестное нечто, то корень своего языка куда он упирался, когда исчерпывались возможности ее рта. Сейчас, когда она стояла перед ним на коленях и ее голова была полностью заполнена его членом, таким небольшим по сравнению с его телом и таким огромным по сравнению с ее головой она чувствовала себя как у подножия монумента к которому все подходят за редкой фотографией и только положив руку на каменное изваяние, понимают всем сердцем его монументальность. Схожие чувства проносились в ней когда она из коленопреклоненного состояния окидывала внутренним взором его уходящие вверх и терявшиеся в бесконечности могучие руки держащие ее голову и соединялись где-то там, в бесконечности с торсом нижняя часть которого то надвигалась на нее, то терялась в тумане ограниченности восприятия. Его ноги устремлялись вниз в такую же минус бесконечность. Что бы уменьшить внутреннее ощущение его божественности в ней она сильнее прижалась к его ногам. Ей хотелось что бы он поднял ее до себе или опустился до нее где она валялась в его ногах.Он вынул свой член из ее головы и она прижалась к нему, подняв голову вверх инстинктивно облизывая слюну, выступившую у нее на губах. Она смотрела на него, снизу вверх ожидая, что дальше сделает с ней ее господин. С его стороны последовала череда быстрых уверенных действий. Подхватив ее под руки, он вздернул ее в вертикальное положение, поставив на ноги. Поцеловал ее губы которые только что обнимали его член. Поцеловал ее язык который только что облизывал головку его члена. Он целовал ее рот который только что с упоением трахал. Пока он целовал ее, его руки расстегнули молнию на ее юбке и она упала к ее ногам. ЕЕ попа опять сверкнула отражением в зеркале, возбуждая его на дальнейшие действия. Он, прервав поцелуй, перевернул ее попой к себе, так что она, наконец, увидела свое отражение в зеркале. Что бы не упасть она уперлась руками в зеркало, в попа легла на его член слегка окутав его собой. Она пыталась лучше почувствовать его, слегка поводя попой из стороны в сторону. Его член сегодня впервые был так близок к месту в котором могло осуществиться ее заветное желание. И это место уже касалось его члена. Она танцевала на месте, изгибаясь и вращая попой пытаясь теснее прижать это место к его члену. Пока она пыталась насадиться на него, он одним движением руки, проведенным вдоль ее корпуса и рук, закинул всю находившуюся на ней одежду ей за голову, закрыв лицо и спеленав руки. Она представляла собой сейчас великолепную картину беспомощности и сладострастия. Она стояла в сапогах на которых, частично скрывая их, лежала юбка, брошенная на пол как половая тряпка. Чуть выше колен сковывая движения, не давая ей раздвинуть ноги, развратно открывая доступ к ее матке, болтались сдернутые с нее трусики и колготки. Выше была попка которой она неистово помахивала, пытаясь поймать в себя его член. Ее руки, упирающиеся в зеркало и голова, были скрыты ворохом тряпья бывшее секунду назад ее одеждой. И в довершение картины — одинокий белый бюстгальтер, как белый флаг, вывешенный на милость победителю скрывающий приз победителя — ее великолепные груди такое удовольствие доставлявшие мнущим их рукам. Теребящим их в поисках виноградин сосков. Он смотрел на ее голую спину, перетянутую легкой лентой с застежкой, и наслаждался ее беспомощностью и своей властью над этим бедным созданием. Для усиления эффекта он одним движением расстегнул застежку и, проведя снизу вверх по ее телу от боков к гортани, выпростал ее груди из чашек лифчика. И опять застыл то, смотря на ее теперь совсем голую спину, то на ее отражение в зеркале где над холмиками ее грудей увенчанными дольменами сосков … болтался, потеряв форму и назначение лифчик. Он следил как ее тело движется, пытаясь сразу решить все навалившиеся на него задачи и пасует.Наконец он поднял руки и обхватив ее груди, сжал их. Она тихо застонала. Она поняла — началось! и бросила свои попытки выпутаться из тряпья на ее голове. Отпустив ее груди он положил руки на ее спину и с силой провел ими до ягодиц, сильнее прижав ее к зеркалу. Внизу он слегка отодвинулся от ее прижимающейся к нему пизды и руками развел ее него и ягодицы так сильно как у нее до этого не выходило. Он пока не вставлял в нее член, он пока просто был прижат в вертикальном положении к ее заду. Его руки обогнули ее бедра и легко, пройдя по ее промежности на живот быстро проскользили по ее грудям подтянув их вверх а затем схватив их опять и притянув ее за груди к себе. Так он водил по ее телу руками сжимая и гладя разные части ее тела, не задерживаясь подолгу ни на одной из них. Она мало обращала внимание на эти движения поскольку все внимание ее было там где он, огромный и раскаленный ждал своего часа. Ждал момента, когда он остудит свой жар в ее водах, когда вскипятит ее когда испарит ее. И она наполнялась. Она проливается и ей пришлось еще сильнее изогнуться, что бы не пролить себя всю раньше времени. Остальные движения скорее отвлекали ее от этого основного чувства ожидания или обостряли его поскольку каждое телодвижение непосредственно передавалось в ту точку, которая на данный момент была у нее самой чувствительной. Чувствительной не только потому что она острее всего реагировала на события, а в главном потому что все события становились воспринятыми только если их воспринимала она… Иначе говоря, если воспринимать мир из текущей соком желания пизды, то ценность и значимость вещей и событий была кардинально отлична от такой же но построенной из головы на лекции. Картина, которую она воспринимала, была небольшой но очень богатой на сильные эмоции и яркие краски. За гранью холста осталось зеркало на которое она упиралась и пол, на котором стояли ее дрожащие ноги. Даже то что упиралось в зеркало и пол на этой картине были видны плохо, грубыми контурными набросками. Одежда наброшенная ей на голову и сапоги, в которых она стояла на холст не попали. На холсте было только ее тело, причем не все!, а только те части которые соприкасались с его телом и они тем ярче и живее были очерчены на холсте чем больше внимания он им уделял… Тусклым, неярким, но постоянным теплом и светом веяло от спины и бедер, в тех местах где он прижимал ее своим телом. Как на экране осциллографа ярко разгорались и медленно гасли те части тела, по которым бегали его руки. Те части которые он сжимал, горели значительно ярче и дольше остальных и сохраняли свою жизнь до следующего его возвращения. Поскольку руки его двигались быстро вся та поверхность тела которую его рукам интересно было тискать как бы плавала в дымке собственного света изливающегося и тающего в пространстве вокруг нее. Ее груди и соски выделялись на этой картине тем что сияние груди было всегда интенсивнее тела, соски и так горевшие как маленькие угольки буквально вспыхивали от каждого прикосновения, а касался он их очень часто… И в центре было нечто видимое на картине как солнце. Деталей и формы видно не было, а цвет и тепло по спектру очень походили на прародителя всей жизни. На этом светиле тоже были пятна, но они были не темные, а наоборот повышенной яркости. Они возникали в тех местах ее паха где по прихоти сложной динамики движения двух рельефных тел возникали очаги максимально плотного соприкосновения. Такой она представала сама себе пока он опять не изменил сложившуюся картину…Он положил свои руки на ее бедра, вернее на пояс, положив пальцы ей на живот. Он крепко фиксировал ее попу и она больше никуда не могла двинуться без его желания. Он отодвинулся от ее попы к которой только что прижимался со всей силой. Его член, под собственной тяжестью проскользив головкой по лощинке между ее ягодицами, оставляя за собой блестящий мокрый след. И не отрывая ее от поверхности кожи с силой вдвинул туда, куда указывало естественное завершение ее ягодиц, туда где минуты назад купались его пальцы. Его член скользил в ее паху, разметав холм ее промежности на две блестящие половинки и вынырнул спереди посреди хохолка ее аккуратно подстриженных волос, побеспокоив по ходу движения в клитор длинным нежным приветствием. Его тело ударилось о ее широко раскрытые половые губы и ягодицы. Она бы упала от слабости в ногах в этой момент, если бы он прижал ее к себе, схватив ее за груди и притянув к себе с такой силой что почти посадил на себя. Они замерли в этой позе не на секунду однако, не останавливаясь… Он тискал ее грудь, слегка толкая ее низом живота в попу, удерживая ее при этом почти на весу, она же терлась о его член, который сейчас торчал у нее между ног, стараясь коснуться всем промежутком от клитора до ануса. Он же усиливал движения как бы трахая ее, а она извивалась на нем соскальзывая то на одну то на другую сторону что бы защемить между его членом и своим бедром чувствительные участки своей плоти…Когда он устал от этой игры, он ссадил ее с себя, опять прислонив к зеркалу и опять схватил ее за зад. На этот раз он держал свой член в отдалении от нее. Его член, будучи ничем ни прижатым совершал сложные движения, повинуясь прихотливым импульсам его желания и расслабления то, поднимаясь вверх и смотря в зенит, то почти горизонтально. Помимо этого он еще качался из стороны в сторону как маленький хвостик доброго пса. Без относительно этого движения он стал атаковать ее зад. Его член ничем не направляемый хаотично тыкался в разные точки ее филейной части. Каждое касание оставляло на ее попе мокрый след, как след от поцелуя. Головка его члена либо отскакивала, либо скользила, либо упиралась в нее в зависимости от того угла какой занимал член относительно ее тела. Головка отскакивала обычно вверх, что было естественным в силу и ее направленности и того движения которое он совершал что бы привести член в движение, а соскальзывала либо вверх, либо в бок по округлости ягодицы. Так или иначе, но почти половина движений его члена заканчивались в канавке, которую бог приспособил чтобы собирать пот текущий со спины в единый поток. Он придвинулся к ней ближе и его член все чаще стал скатываться по уже влажным склонам в ложбинку между ягодицами. Там его движения останавливались натянутой кожей, как ткань батута останавливает гимнаста, не давая ему покалечится об пол. Но в отличие от батута тут была полянка, закрывающая воронку уходящую на недоступную для пальцев глубину. И головка, постоянно скользя по этой полянке, быстро наступала ее слабое место в центре.Когда головка его члена в первый раз ткнулась в ее центр ее милой попки отверстие ануса было еще совсем сухим. Некоторое количество пота естественным образом скопившиеся в ложбинке было высушено пальцами, которые истоптали тут все. Звездочка ее ануса с красной дырочкой по середине выглядела нетронутой и невинной. Головка члена с каплями выделяющейся из нее жидкости вышла в ее анус сразу до половины, обильно смазав ее плазмой. Она вздрогнула и слегка осела и тут же опять воздвигла себя на ноги — еще не разработанная попа отозвалась болью на это естественное с ее стороны движение. Ей хотелось поскорей вместить его в себе и каждая секунда промедления казалось ей годами упущенного счастья. Головка отодвинулась от нее, оставив за собой медленно закрывающееся отверстие и блестящую, словно губы после поцелую кожицу ануса. Член надвинулся опять и отпрянул. Он совершал возвратно поступательные движения, долбя ее в попку. Он не старался проникнуть глубоко внутрь, а передать импульс от удара глубоко внутрь ее тела. Он старался дать ей почувствовать не размер своего органа, а его силу, ту силу которой она уже много раз покорялась и бежала через всю Москву покориться еще раз. Именно ощущение его силы, мощи, которое она чувствовала в тот момент когда он сдерживал свой собственный напор рискующий порвать ей зад, давало … ему абсолютную власть над ее телом. Несмотря на то, что он не стремился проникнуть глубже сфинктера она, крутясь на его члене в момент самых глубоких проникновений, насаживалась на него все глубже и глубже. Отверстие уже не закрывалось после ухода члена, а оставалось туннелем уходящим глубоко вглубь нее. Но, в тот момент когда она уже была готова к моменту проникновения всего члена в ее кишечник, когда она мокрая от пота уже готова была содрогнуться от счастья испытания ощущения принадлежности ему он изменил ход действия. И она, двинув на него свой зад что бы, наконец, поймать его член в темницу терзаемой им плоти внезапно ощутила пустоту в том месте где ему полагалось быть и наполненость в другом месте, которое в схватке не участвовало но представляло собой главную силу ее триумфа. Короче говоря, она с размаху села своей сокровенной дырочкой на его разбухший после долгой работы орган. Он прошел между ее половых губ как нож сквозь масло. Не на секунду не задерживаясь, прошел сквозь лепестки ее цветка, которым она встречала гостей вторгающихся в ее святая святых. Скользнул, как по склону горы на санках, по ее длинному глубокому влагалищу и уперся в ее матку, потеряв по ходу движения силу и прикоснувшись к ней мягко и нежно, утопив ее глубоко нутре.Весь низ ее живота сжался в тугой узел. Время как будто остановилось в этом спазме вместе с ее дыханием. Она выгнулась и мощная судорога прошла через ее тело. В этот момент он вынул из нее свой член одним быстрым сильным движением и вогнал в нее еще раз. Она задохнулась. Если бы он не поддерживал ее она бы упала на пол. Воздух с всхлипом похожим на рыдания входил в ее горло и выходил из него. Он всаживал и всаживал у нее свой агрегат, радуясь своей победе, Наслаждаясь своим триумфом. Он трахал ее как трахали в далекие предалекие времена победители жен и дочерей своих поверженных врагов. Он ебал ее наблюдая в зеркало как прыгают вверх вниз ее сиськи, как колеблется над ними бесполезный лифчик. Когда же он переводил взгляд ниже, его взгляд падал на вздрагивающие под каждым его ударов ягодицы соблазнительно развернутые к нему своими полукружиями сходящиеся с другой стороны в тонкую стройную талию. Руки его свободно гуляли по ее телу, окрашивая ее стоны разными звуковыми оттенками из той палитры, что предоставил в распоряжение ее голосовых связок создатель. Сейчас он мог позволить себе то что в другой момент было недоступно ущипнуть ее за сосок, сильно сжать грудь, растянуть до предела ее анус, раздавить в пальцах ее клитор, в общем, сделать то что при других обстоятельствах вызвало бы боль. Но в данных обостряло ее переживания и острота боли воспринималось ее измененным осознанием как острое удовольствие.Она была вся в поту, дыхание с трудом вырывалось из ее груди, она полностью висела на его руках, когда он, наконец, утомившись, бросил ее ебать и вышел из нее совсем. Он положил ее подрагивающее безвольное тело на пол прихожей где только что с ожесточением драл ее и пошел на кухню. Его здоровенный член, блестящий от слизи торчал торчком и колебался в такт его шагам. Поставив чайник на плиту, он на секунду задумался о том чем заняться пока он не закипит. Придумав, отвернулся в свою комнату, пройдя мимо слегка шевелящегося тела, порылся в вещах и, найдя что, требовалось, пошел обратно в прихожую. ТО что он принес в прихожую был огромный фотоаппарат для профессиональной съемки с торчащим поверх него объективом. Он зажег все лампы в светильнике прихожей и комнаты, что бы максимальное количество света падало на снимаемый им предмет и осмотрел сам объект лежащий сейчас перед ним. Без сомнения, каждый читающий этот рассказ без труда представит себе картину, которая представилась его взору, но мы опишем ее дабы было понятно, что именно запечатлела камера в его руках… Она лежала на боку, подняв согнутые в локтях руки к голове. Сами руки и голову закрывала сдернутая с ее тела вверх одежда. Она вся не помещалась на придверном коврике, поэтому грудь, на которой она лежала, была на нем, а все что ниже помещалось просто на ламинате. Обе ноги ее были поджаты. Одна почти под грудь, а другая на половину. Попа торчала по средине белого пространства ее тела. Нижние конечности были до сих пор одеты в сапоги, трусы, юбка и колготки болтались в районе колен. Под ягодицами видны были широко открытые половые губы. Я так детально описываю эту, в общем, не интересную картину что бы указать на один интересный для наблюдателя нюанс. Который мог быть зафиксирован им только в этот момент. Он заключается вот в чем: когда женщина без трусов но не спит и не оттрахана она либо скрывает свою подноготную телом или руками или если она уже раскрыта обстоятельствами на показ напряжена, от чего тело все время колышется. Тело напрягается, выполняя противоречивые приказы — показать и скрыть беззащитное место, в любом случае выглядит в этот момент откровенно бесстыдно и от этого призывно маняще… Сейчас же ее тело импульсивно, спазматически дергалось без всякой корреляции с действиями наблюдающего за ее пиздой самца, от этого ее казалось бы доступная любым манипуляциям промежность не вызывала к тебе никакого сексуального интереса и выглядела скорее как мясная туша на разделочном столе, нежели предмет преклонения и обожания. Сейчас, когда бедра не двигались, закрывая отверзшуюся щель и ягодицы не вздрагивали от возбуждения то, прикрывая, то, приоткрывая маленькую дурочку в центре ягодиц, она выглядела неинтересной, использованной. И если бы взгляд фотографа не искал автоматически интересного ракурса, дважды его внимание на ее пизде не остановилось бы.Он щелкнул ее как она была, потом слегка раздвинул ноги что бы ее пизда была лучше видна, потом отодвигая в сторону одну из ягодиц щелкнул крупным планом ее анус, отошел и сфотографировал свой член на ее фоне. Потом поснимал свой член в разной степени засунутости в ее дырочки, для чего ему тоже пришлось прилечь на пол и, чертыхаясь, держа одной рукой тяжеленную камеру, другой, сохраняя баланс, что бы член не выскочил из нее. Он приоткрыл ей лицо что бы на снимке было видно, чья именно пизда так соблазнительно блестит при свете вспышки. К сожалению, засунуть член ей в рот не получилось бы поскольку она лежала у самой двери, а переворачивать ее ему не хотелось. Сделав с пять десятков снимков, он поставил камеру на компьютер и занялся переброской ее содержимого на жесткий диск. Пока камера отдавала свои данные, он залил кипятком чай и принялся рыскать в холодильнике в поисках ингредиентов для бутербродов.Примерно через пол часа она появилась на кухне тоже абсолютно голая. Он слышал как она возится в прихожей, медленно, непослушными руками стягивая с себя предметы своего так тщательно подобранного туалета. Пока она шла видно было, ей передвигать своими силами еще тяжело — ее плечи были опущены и слегка ссутулены, рот расслаблено приоткрыт, мышцы лица отпущены, бедра двигались, слегка приволакивая стопы без всяких попыток закрыть пизду. Она сначала провалилась к косяку двери, отдышалась и, оглядев не сфокусированным взглядом кухню, обнаружила прямо рядом с собой свободный стул у стены на который и с облегчением и опустилась, опершись затылком в стену. Ноги она выставила вперед, слегка согнув в коленях и расставив их так чтобы легче было держать равновесие. Стыд еще не вернулся к ней она еще не начала кокетничать а просто сидела раздвинув ноги не обращая внимания на свою, раздвинутую пизду. Это был тот редкий момент, когда в женщине было видно человека… Почти в любом состоянии в каком пребывает телка она пытается произвести собой какое-нибудь впечатление на собравшихся вокруг самцов. Это впечатление она производит в зависимости от своего темперамента и воспитания во всем диапазоне воспринимаемых мужчиной частот от скромности до вульгарности. Ожидая от них реакции пропорциональной затраченным ею усилиям. Однако сейчас она вела себя, никак не обращаясь к мужским чувствам партнера. Она просто сидела, широко раздвинув ноги потому что так сидеть, было удобней всего, она просто взяла чашку чая и смочив пересохшее горло, просто улыбнулась, без всякого кокетства, короткой улыбкой благодарности, а не широкой, долгой улыбкой телки показывающей что услуга замечена, отмечена и ее пизда уже готова компенсировать все причиненные ей убытки. Глядеть на нее в такие минуты было настоящим удовольствие которым он и наслаждался, попивая из своей чашки… Он задавал ей разные вопросы, или просто бросал замечания, наслаждаясь, ее простой и естественной реакцией на них, полностью соответствующей содержащихся в них мыслях чувствах или впечатлениях.Но она быстро приходила в себя, колени потихоньку поехали друг к другу закрывая вид, который до этого так долго открывали. Он наклонился вперед и с силой откинул одно колено от другого. Пизда широко раскрыла и она кокетливо и призывно засмеялась, открыв в улыбке рот, демонстрируя благодарность и приятие всей ситуации, и намек на ожидание продолжения. Она положили себе руки, на бедра скрестив их, и прогнулась вперед, открыв его взгляду свои груди с задорно торчащими сосками, но закрыв при этом вход во влагалище. Еще раз, кокетливо улыбнувшись, она, попросила сделать ей тоже бутерброд, ее глаза блудливо искрясь, говорили, что за эту простую услугу он получит то что не смогли бы получить все короли мира за все свои несметные богатства. Пока он угождал ей, она присев поудобнее устроилась так что бы выглядеть сексуальнее и привлекательнее.Не буду утомлять читателя разговорами о том как протекала их дальнейшая беседа, сальные остроты которые он отпускал и ее румянец и стыдливое хихиканье, которым она заливалась в особенно пикантных местах. Она даже разок прошлась по кухне стараясь повернуться к нему боком или задом, принимая всякий раз когда на нее падал его взгляд соблазнительные позы.Наевшись, они отправились в комнату, где пол был предусмотрительно покрыл одеялами и пледами. Они упали на них. Устроились поудобнее и стали выбирать фильм что бы вместе посмотреть. Хочу отметить, что совместный просмотр фильма в данном случае был довольно своеобразным и интимным процессом. Собственно выбор в том и состоял что бы фильм был известен обоим и не отвлекал их внимания друг от друга. Выбор остановился на «крысиные бега». Он выбрал комедию, потому что ему очень нравилось ощущение, возникающее в пальцах засунутых в пизду, когда телка содрогалась от смеха. Мышцы ее влагалища в этот момент часто часто сокращались, как бы вылизывая пальцы рук, как теплый язык ласкового щенка. Они лежали перед телевизором и их вытянутые тела прижимались друг к другу нежными горячими прикосновениями, когда им надоедала та или иная поза они плавно перетекали в другую. Они не особо уделяли в этот момент внимания половым органам скорее прикосновения к ним было пикантным дополнением к игре чем ее центром. Поэтому когда он клал ей руку на грудь или она прижимала свое колено к его члену кладя на него свою ногу они старались расслабиться и насладиться лаской, а не возбудить в себе желание неистово совокупиться. Она прижималась к его телу губами своего влагалища, что бы охладить свою горячую плоть. Нежные объятия которыми они обменивались перетекали в длинные нежные поцелуи, однако сюжет картины прерывал их смешными эпизодами, позволяя поменять положение и по-другому приласкать партнера. Долгие периоды они могли просто ничего не делать захваченные сюжетом, забавным метельшением персонажей попадающих в разные забавные истории. Он прижимал ее к себе обнимая за плечи.Когда этот фильм подошел к концу, он поставил другой с неторопливым течением сюжета, с короткими диалогами и приятной музыкой. Они вернулись на свой самодельный ковер из одеял и подушек покрывающий пол комнаты и приняли на нем горизонтальное положение. Они лежали боком друг к другу, отдавшись долгим нежным поцелуям и поглаживаниям. На этот раз оба старались кроме нежности вложить в свои усилия сексуальную силу…

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...

Мечта

Мне 25 лет, довольно привлекательный парень как утверждают мои знакомые девушки, но вот в последнне время появилось странное желание сделать минет мужчине, причем так чтобы он даже не знал .что это делает другой мужчина,просто секс с мужчиной для меня неприемлим, а вот попробовать член во рту хочеться до безобразия, вот такая дикая фантазия. У меня есть постоянная девушка, она владеет крупным ночным клубом, и вот на праздники, которые мы отмечали вместе я слегка перебрал спиртного и рассказал ей о моей фантазии и забыл об этом ,но через какое-то время она сама заговорила об этом . Как оказалось у нее в клубе для vip-гостей есть интересное предложение, девушка которой понравился какой-то парень может за чисто символическую плату пригласить его в комнату с отверстием для члена, она же сама находится в другой комнате куда выходит это отверстие и парень просовывает член в отверстие, а девушка либо делает ему минет, либо просто насаживается на этот член трахая таким образом понравившегося парня. А потом парень долго гадает кто это был, естественно такая игра была только для своих, входы в комнаты были по специальным одноразовым пластиковым магнитным картам, которые выдавались выбраным на входе с точным указанием времени и вот моя подруга предложила мне побыть в роли такой девочки, но с одним условием что она будет там вместе со мной и она наконец то возьмет страпоном мою попочку, так как она уже давно мне это предлагает и это ее фантазия. Вообщем она помогает выполнить мою фантазию, а я выполняю ее и никак по другому, короче говоря думал я не долго и согласился, правда чуть не отказался когда узнал что придется одется в женскую одежду так как вход в эту комнату находился в женской туалетной комнате или мне пришлось бы провести в этой комнатушке сутки, потому что зайти туда мне надо бы было до открытия и выйти после закрытия клуба ,да еще и подождать пока уйдут уборщицы. И вот настал день икс, меня с самого утра слегка потряхивало от возбуждения и наконец вечером я отправился в клуб, там в кабинете у подруги, она занялась моим туалетом, как оказалось её тоже с утра потряхивало в предвкушении вечера, да еще она убила пол дня закупая мне женскую одежду, для начала она накрасила меня, затем достала из пакета вещи и сказала одевай, твою мать, я увидел чулки ,юбку ,беленькую рубашку с кучей рюшечек, лифчик с накладной грудью и трусики с разрезом на промежности. Дополнял все это парик с черными и длинными волосами. Глядя на все это я понял что я попал, как все это одевать я даже представления не имел, конечно я знал как все это снять с девушки, но вот одеть да еще и на себя, короче говоря одевала меня подруга, для начала она одела на меня чулки, они были черные и очень плотные ,абсолютно непрозрачные ,резинки от них доходили аж до моей задницы, затем надела на меня прозрачный черный лифчик и вложила в него силиконовые груди с огромными сосками, затем трусики с разрезом, рубашку и юбку, юбка оказалась по длинне выше коленей, только что не открывая резинки от чулков, и завершил все парик волосы на котором закрывали мне брови которые я категорически отказался выщипывать. И туфли, хорошо хоть без каблука, после этого осмотрев меня она наконец разрешила мне посмотреться в зеркало, там я увидел довольно симпатичную брюнетку спортивного телосложения . умеренно накрашеную, накладная грудь была довольно большая и соски выпирали через кофточку, все впечатление портили ноги, они были слишком мускулистые для женских, но по крайней мере благодаря их непрозачности не было видно их волосатости. Подруга посмотрела на часы и сказала — Пора дорогуша — открыла дверь и мы вышли в зал, я думал что мы просто быстренько пройдем в эту комнату, но нет она повела меня к барной стойке и усадив на стул заказала выпить, я довольно быстренько уговорил несколько коктейлей и уже не чувствовал себя как наряженая кукла, напряжение уходило и на смену ему приходило возбуждение, которое я с большим трудом сдерживал представляя, что будет если мой член встанет, идти с оттопыреной юбкой совсем не хотелось. И вот подруга взяв меня под руку повела меня к женской комнате, там было довольно много девчонок, моя сообщила мне что придется подождать пока разойдутся пошла к зеркалу наводить марафет, и вот в какойто момент мы остались вдвоем, подруга достала карточку и провела ей по двери на которой висела табличка -закрыто, дверка открылась и мы проскользнули внутрь, пройдя по небольшому коридору мы вошли в комнату в которой весь пол покрывали подушки, горел мягкий приглушенный свет, в центре стоял поднос с шампанским и рядом с ним пакет . На одной из стен виднелось круглое отверстие ,остальные стены были зеркальными, мы выпили шампаское и подруга начала приставать ко мне, причем приставала она как мужчина к женщине, грубо и настойчиво, целую меня она просунула руку под мою рубашку и под лифчик стала жадно мять мою грудь, мою а не накладную, второй рукой она растегивала рубашку на мне и вскоре я оказался без нее, так же быстро я оказался без юбки .В зеркала я видел как блондинка взасос целует брюнетку и еси бы я не знал что это за брюнетка то я ни минуты не сомневался бы что здесь две лесбиянки развлекаются друг с дружкой. Вид в зеркале и подруга завели меня не на шутку я уже подумывал как быстренько вставить подруге,как раздалось какое-то треньканье и подруга оторвавшись от меня, подтолкнула меня к стене где было отверстие. Я увидел как в него проходит член вместе с яйцами, он был уже в возбужденном состоянии небольшой длинны и толщиной сантиметра три, головка была закрыта кожицей и весь покрытый венами. Тут раздался шепот подруги — Давай ты же хотел этого Я встал на колени, отверстие было довольно низко, осторожно дотронулся до члена язычком, член довольно сильно вздрогнул, оглянувшись на подругу увидел как она с интересом наблюдает за мной одновременно одевая на себя кожаные трусы с искуственным членом, в зеркале вид был вообще офанарительный — я в женском нижнем белье стою раком перед стенкой из которой торчит член с яйцами. плюнув на все явзял рукой член и приподнял его освободив доступ к чисто выбритым яйцам, я прошел их язычком одно за другим, затем по одному брал в рот и нежно посасывал, я хотел попытаться сделать минет так, как хотел что-бы делали его мне ,затем все так же придерживая ствол рукой начал проходить его снизу язычком и губами, одновременно прислушиваясь к своим ощущениям, как ни странно отвращения у меня это не вызывало скорее наоборот. И вот я взял в рот целиком головку покрытую кожицей и медленно насадился ртом до самого основания члена и так же медленно назад, не выпуская головки изо рта я просунул язычок под кожицу на головке и стал обрабатывать ее своим язычком, член в моем рту подергивался ,а из-за стенки начали доноситься приглушенные стоны, и только тут я понял что что-то не так с моей задницей, скосив глаза я увидел в зеркале что моя подруга уже голая только с одетым на нее страпоном, язычком и губами обрабатывает мою попку. Член у меня во рту подергивался требуя продолжения и я обхватив его поплотнее губами одним движением головой оголил головку, выпустив ее изо рта я мнгновение полюбовался на эту блестящую остроконечную головку и язычком стал обрабатывать место где начинается уздечка, член начал сильно подпрыгивать и мне пришлось обхватить его губами язычком подолжая выписывать вензеля на головке. Вдруг я почувствовал как подруга вставила мне в попку пальчик и начала им неспеша потрахивать меня, что вызвало у меня в низу живота новое очень приятное чувство ,я же поймал себя на том что в такт пальчику подруги насаживаюсь ртом на член, тут я понял что подруга начала дополнительно к первому пальцу вставлять второй, боли не было как я боялся скорее нетерпение продолжения и когда она проникла вторым пальчиком член в моем рту задергался и выстрелил мне в горло порцию спермы, выстрелы следовали один за другим ,а мне даже не надо было глотать они попадали прямо в горло проваливаясь сразу вовнутрь и только последние остатки попали мне на язык, до этого я никогда не пробовал сперму, вкус у нее был соленый и еще она была вязкая . Член у меня во рту стал стремительно уменьшаться становясь вялым и мягким, и я выпустил его и облизал, он изчез в отверстии, а я весь отдался чувству которое возникало у меня в попке в которой пальчиками орудовала моя подруга, внутри меня было ощущение что моя головка члена оказалась внутри и по ней кто-то усиленно водит язычком, только ощущение это было в несколько раз сильнее чем на члене. Подруга вытащила из моей попки пальчики и повернув уложила меня на спину, сама пристроилась сверху и вставила страпон мне в рот и размашистыми движениями стала трахать меня в рот проникая до самого горла. Не знаю как долго это продолжалось, как вдруг раздалось треньканье звонка и я увидел как над моей головой появляется из отверстия еще один член, подруга вытащила страпон у меня со рта и наклонившись ко мне прошептала -Продолжай — я опять встал в позу рачком и посмотрел на член, он был полной противоположностью первому, еще вялый но уже толстый и гладкий с оголенной головкой и просто огромными волосатыми яйцами, которые я тут же стал мять руками, а член вобрал в рот до основания, он как раз поместился вплоть до горла и в этот момент я почувствовал как мне в попку входит что-то намного более крупное чем пальчики, очень медленно и довольно больно, но вот страпон подруги вошел до конца и она замерла давая моей попке привыкнуть, я же продолжал сосать член который вдруг резко стал увеличиваться в размерах, твою мать, мне пришлось по мере его увеличения выпускать его изо рта он там просто не помещался и вот он стоит, по длинне сантиметров двадцать ,а вот по толщине …….. все что я мог взять в рот это головка и наверное еще пару сантиметров, так что я просто сосредоточился на обработке головки этого монстра язычком у себя во рту, слегка двигаясь губами по ней. В этот момент моя подруга наверное решила что моя задница довольно привыкла начала довольно быстро трахать меня страпоном, довольно сильно ударяя меня своим лобком ,причем своими движениями она просто насаживала меня на торчащий из стены член, вначале было немного больно, но затем стало нарастать чувство растущего внутри меня оргазма, по другому просто не смогу описать эти ощущения . С членом во рту я уже ничего немог сделать только во время движения подруги назад слегка успевал отодвинуться и оббежать головку язычком, а подруга все ускоряла темп и я уже не успевал отодвигать голову и она раз за разом, милимметр за милимметром насаживала мой рот на этот член .Мой рот уже был растянут до предела, казалось что в него больше не войдет, но он толкаемый подругой налезал как змея на мышь, внутри меня бушевал огонь, казалось что каждое движение подруги вызывает новую вспышку наслаждения ,все что я мог это слегка двигать тазом пытаясь поймать еще большее наслаждение и кончить . Вот подруга остановилась и я смог медленно стянуть свой рот с члена, и в тот момент когда я дошел губами до головки этот монстр дернувшись выстрелил мне в рот сперму, и буквально вторым выстрелом наполнил мой рот полностью, у него сперма была горько- солено- сладкая и очень вязкая, она сразу обволокла мой рот, я проглотил почти все, но выстрелы следовали один за другим и сперма потекла по подбородку . Но вот поток иссяк и я просто взяв в руку член головкой проводя по лицу собрал, а затем слизал всю сперму, что была у меня на лице c члена. Когда член изчез я повернулся и увидел подругу которая как раз наливала шампанское, она протянула бокал мне с просила -Ну как быть отраханым спереди и сзади одновременно — выпив залпом два бокала, произнес — А тебе то какой кайф в том что ты трахнула меня искуственным членом — Ответ был прост — Ещё не до конца трахнула ,а вообще ты не понимаешь состояние девушки ,которой любимый парень позволил сделать такое с его попкой, я пока тебя имела раз пять уже кончила и мы сейчас продолжим. Вдруг опять раздалось треньканье, я удивленно посмотрел на подругу и она шепотом произнесла — Это последний — В отверстии появился новый член, этот был очень длинным и тонким,головка еще тоньше и острая, короче напоминал ракету, и был очень темным, почти черным, а головка просто бордовой .Уже становясь в позу перед членом я увидел что подруга меняет насадку на трусиках, если прошлый был просто гладким, то этот выглядел как натуральный член с яйцами и головкой, наклонившись ко мне подруга прошептала показывая на страпон -Он еще и кончает — Интересно чем, успел подумать я и моя подруга взяв меня за голову просто направила ее на член, с этим членом было просто приятно поиграть и губами и язычком, я заглатывал его по самое горло и при этом мог играть со стволом язычком, но и доходя до самого горла я мог взять в рот не больше половины члена и тут мою задницу пронзила резкая боль, как оказалось этот страпон был нааамного больше чем предыдущий, я инстиктивно дернулся вперед, пытаясь слезть со страпона, но не учел что у меня во рту у самого горла член, который при этом рывке просто проскользнул мне в горло. Подруга начала резкими и длинными толчками загонять мне страпон в попку и во время выхода я выпускал член из горла и мог вздохнуть, вначале от такого глубокого проникновения в мое горло были рвотные позывы, но они быстро кончились, боль в заднице тоже быстро ушла и я стал просто наслаждаться опять растущим комом наслаждения внутри меня. При каждом толчке подруги яйца страпона бились о мою промежность, что как мне казалось только усиливало приятные ощущения, член у меня во рту посто проваливался при каждом толчке мне в горло, так что я подбородком бился о его яйца . Черт а ведь меня имеют как последнюю шлюху, сразу с двух сторон и я ведь не против, а даже наоборот подумал я, и вдруг член задергался глубоко у меня в горле, я понял что он кончил, даже не знаю какова на вкус была его сперма так как кончив член просто выскользнул у меня со рта и пропал в отверстии. Вот и сбылась мечта идиота промелькнуло у меня в голове. Подруга увидев что член изчез, вытащила страпон и уложила меня на спину, мои ножки в чулочках она закинула себе на плечи и ввела страпон мне в попку, на этот раз все прошло безболезненно, она стала делать короткие резкие толчки ,в моих яичках появилась тяжесть, горячий ком внутри меня начал расти, он похоже заполнял меня полностью, посмотрев на подругу я увидел что она сейчас кончит, ее грудь раскраснелась и колыхалась в такт ее движений, губа прикушена, глаза прикрыты, лицо покрыто капельками пота, и вот вскрикнув она начала кончать, одновременно остановившись внутри меня она вдруг с силой сжала яйца страпона и я почувствовал как внутри меня ударила мощная струя, она сжимала яйца страпона в такт своим волнам оргазма и каждый раз внутри меня взрывался маленький фейерверк наслаждения и в очередной раз эта вспышка не кончилась, мне показалось что внутри меня вспыхнула сверхновая звезда и я кончил, такого оргазма у меня еще не было, я просто выпал из реальности, каждый выплеск моей спермы вызывал новую вспышку. Очнувшись я посмотрел вокруг, увидел подругу, которая одевалась, подойдя к зеркалу посмотрел на себя, все тело спереди было залито спермой, даже на лице были капельки, вытеревшись и одевшись мы выскользнули из комнаты, переодевшись и умывшись у подруги в кабинете и выпив стакан водки, я сказал ответив на вопросительный взгляд подруги которая все это время молчала -Могу сказать одно, мне понравилось и очень, как ты меня трахнула, каюсь был дурак, что не согласился раньше, вот только задница болит, да и в рот как будто кол забивали и долго это все болеть будет ? и немного помолчав добавил — Когда пройдет боль может повторим если ты не против. Подруга просто обняла меня и выдала — Повторим и не раз, но только дома без каких то там членов, но с одним условием- ты в таких случаях всегда будешь в женской одежде, а я в мужской, будем менятся ролями, а гардеробом я тебя обеспечуВсе что я мог так это только согласно кивнуть так как уже понимал что без таких оргазмов я уже не смогу ………..

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...

Мечта

Познакомилась я с сергеем на сайте знакомств. мне было скучно времени было около 21, заняться не чем. Пригласила в гости. Пришел принес вина, сидим пьем болтаем, потом еще бутылка опустела. Я не захотела его отпускать так как на меня алкоголь всегда действовал возбуждающе, а парень мне понравился. Я просто подошла к нему села на колени и поцеловала, он ответил на поцелуй. Предложила переместится в спальню. Сережа аккуратно раздел меня, и страстными поцелуями стал покрывать все тело, больше всего внимания досталось моей груди которую массировал, соединял вместе и лизал соски кончиком языка, то наоборот засасывал покусывал нежно один сосок, не забывая при этом не о другом лаская пальцами то сжимал то прокручивал, а я была в восторге ибо грудь это вторая моя самая сильная эрогенная зона. Сережа не прекращая ласкать мою грудь рукой спустился к моей девочке аккуратно притронулся к клитору повлек вниз к влагалищу и резко ввел сразу два пальца внутрь, от неожиданности и приятных ощущений я вздрогнула и волна еще более сильного возбуждения прокатилась по моему телу. Сержик увидел реакцию моего организма и спустился к моей киске. Сначала он поцеловал внутреннюю часть бедер легкими поцелуями потом начал лизать ноги, большие половые губы при этом не дотрагиваясь к клитору. Я вся извелась от дикого возбуждения. Но видимо он решил извести меня вытащил пальцы из моего мокрого влагалища и стал медленно по средствам поцелуев подниматься к моему лицу. Ну думаю, сейчас войдет в меня. Нет, я ошиблась. Г не выдержав возбуждения попросила, войди в меня, а он только усмехнулся и ответил, не время… все будет, но позже. И поцеловал меня самым страстным поцелуем в моей жизни, устроившись таким образом что его коленка была плотно прижата к моей изнывающей кисочке. Я почувствовав «точку опры» начала терется о ногу. Сережа тут же ее убрал. И говорит:» УУУУ какая не терплячая… смотри как трахаться захотела» и давай опять мне сиськи нализвать… когда он наигравшись вдоволь с моей грудью перевернул меня на спину и стал целовать мою спину вдоль позвоночника и спускаясь все ниже и ниже к моей попке, достигнув моих прекрасных половинок, обхватив их обеими руками, и говорит, ух, какое богатство, такую попу холить и лелеять надо. Стал целовать медленно приближаясь к моей блек стар, я подумала, что как и в случае с писей он обойдет мою попку поцелум, но нет, сережка так страстно ее поцеловал, что аж дух заватило. То обизывал, то пытался языком войти в меня. Немного приподнял мой таз он стал делать куннилинус, настолько мастерски что я буквально за первые несколько секунд так бурно кончила, что чуть сознание не потеряла. «Ну вот, теперь ты достаточно увлажнена, для того что бы принять в себя моего мальчка». И он стал в меня входить очень медленно и осторожно. И только тогда я поняла, какое сокровище мне досталось. Тоже хороша даже не удосужилась взглянуть на размеры своего нового любовника, а размеры впечатляли. Когда сережка вошел в меня на половину остановился и говорит, ну как ощущения малыш? Я только и смогла сказать, еще… — ого какая ненасытная, ты первая кто просит еще. Я у тебя еще не то попрошу. и он вошел весь. Я взвывла от удовольствия и чувства наполненности. «только подожди немного дай привыкнуть»… минуты через две он аккуратно начал двигаться очень медленно, массируя при этом мой клитор… а я кончала… кончала… кончала… орала, как не нормальная, так мне было хорошо… потом я попросила,: — сережа, давай еще» и он стал долбить меня как не нормальный, а я только и просила, еще… еще… еще… Обожаю «долгих» любовников… Решено было сменить позу… я устроилась сверху увидела его ОГРОМНЫЙ член… порядка 23 см в длину и диаметром не меньше 6 см… Увидев такое счастье я с размаху села на него, теперь стон сорвался с его губ… — «Огонь, а не девушка» и я поскакала не боясь что член может выскочить… «сереж, а введи пальчик мне в попку» попросила я… и легла ему на грудь, чтобы Сереженьке было удобно войти в меня с тыла… Боже, что это был за оргазм… ух… как вспомню, так вздрогну!!! и в это же время струя горячей спермы ударила мне в матку, что привело к новой волне оргазма… я обессиленная так и уснула на сереже не вытаскивая члена из моего разъебанного влагалища… Проснулась от того что мне захотелось в туалет… аккуратно слезла с хуя…»ты куда?» « в туалет, пописать» не надо так далеко идти, ты можешь это сделать мне в ротик» Сказано — сделано. Сережка переместился на пол, я присела на корточки и… он все проглотил до капли ничего не разлив при этом… Языком облизал мою писю таким образом возбудив меня безумно… В качестве благодарности я наклонилась к его красивому к тому моменту стоящему члену и взяла его в рот… Минет я делать умею и люблю, мой конек глубокий минет… сначала я аккуратно лизнула головку она была очень вкусной от смеси его соков спермы и моей смазки потом нежно поцеловала ее а затем сразу весь приняла в себя… о какое же это блаженство ощущать во рту мужской член… И я стала как сумасшедшая сосать его и заглатывать полностью, а сержик только скулил от удовольствия и не теряя времени вылизывал мою девочку… при этом засунув два пальца мне во влагалище и попу. Я не могла стонать так как мой ротик был занят его великолепным хуем поэтому я просто мычала… от таких ласк… я решила немного полизать его яйца которые мне нравились не чуть не меньше его члена. Когда я взяла одно яичко в ротик сережа отвлекся и скомандовал, быстро возьми член в рот сейчас кончу, я незамедлительно послушала и получила струю вязкой белой жидкости в качестве бонуса… От осознания того что мне кончили в рот я сама получила дивный оргазм E-mail автора: sharliz@mail333.com

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
Без рубрики

Мечта

Я создал её. Она всегда рядом со мной, она всегда хочет меня. Она не ходит в туалет, у нее не бывает месячных, ей не нужно мыться, ей не нужна косметика, ей не нужно бриться, у нее не выпадают волосы, разговаривает она мало, она любит поддерживать беседу со мной. Она может принимать пищу, но только для вида, чтобы ходить куда-нибудь со мной. Заполненный резервуар в животе легко освобождается от содержимого легким нажатием миниатюрной кнопки в затылочной части головы. Она девушка — киборг. Она выглядит как обычная девушка, только лучше. На вид ей лет 25, все указания отдаются устно: хочешь, чтобы были длинные волосы — пожалуйста, короткие — проще простого. Её лицо можно изменять, проведя по ней специальным карандашом, можно нарисовать любое лицо. Но проще подвести ее к монитору компьютера и она станет такой же, как и очередная шлюшка из Интернета. Чаще всего она выглядит так: красиво уложенные волосы средней длины, чаще черные, чем светлые, грудь 3-го размера, иногда 4-го или 2-го, с большими торчащими сосками, фигура стройная, но задница чуть больше, чем «90». У нее большие губы, как на лице, так и между ног, вокруг влагалища обычно волосков нет (по моему желанию пизда может быть волосатой), на лобке тонкая полоска из лобковых волос. Эту полоску хорошо видно через прозрачные трусики, которые она любит носить. Мы регулярно ходим по магазинам и обновляем «бельевой» гардероб. Обычно она одета в прозрачную блузку и шикарный бюстгальтер, который отлично показывает ее грудь или в кофточку без лифчика, через которую торчат ее соски, в мини-юбку черного либо другого цвета, под которой находятся либо черные прозрачные стринги, либо бархатные непрозрачные белые трусики. На ее стройных ножках почти всегда чулочки с красивыми узорами. Открытые колготки она любит одевать с юбкой-шотландкой, с красно-черными полосками.Трахаемся мы каждый день. Она очень любит это делать, ее никогда не надо заставлять, она любит сама начинать весь процесс. Она обожает, когда мы ходим по магазинам в поисках белья или новых чулок. Одев где-нибудь в кустах очередную обновку, она зовет меня и благодарит ротиком. Сосет она великолепно: может заглатывать член целиком и сосать его как конфету, может водить языком по всей длине ствола и дрочить его во рту. Любит облизывать яйца, нежно их обсасывать и брать в рот, в котором так жарко. Она всегда облизывает член так, что он становится чистым, без единой капельки спермы. А ее у меня много после такого великолепного минета, обычно она держит член во рту и нежно его посасывает. пока я закачиваю в ее блядский рот сперму, и только потом глотает.Вечером, когда начинает темнеть, мы любим ходить в парк на дальнюю скамейку, где никто не увидит, как она задрав свою юбку или легкое коротко е платье, садится на мой член и начинает медленно двигаться. Иногда она останавливается, когда кто-то проходит мимо и мы делаем вид, что только целуемся, но ее вагина не прекращает работать над моим членом без всякого движения ее тела. Она всегда кончает вместе со мной, если я не кончаю ей на лицо или в рот, то ей можно кончить в пизду и продолжать оставаться там, а потом можно и продолжить движение и трахать ее очень долго, т. к. ей это занятие никогда не надоедает.Она сосет везде: в подъезде дома, в парке, на набережной, в кинотеатре, в туалете ресторана или кафе. Если мне не нравится фильм в кинотеатре, я говорю, что мне скучно. она расстегивает мою ширинку, берет мою руку и кладет под блузку на свою восхитительную грудь и медленно начинает насаживать свой рот на мой член. Когда я смотрю футбол и наши опять проигрывают, она говорит мне: «не расстраивайся, твоя девочка поднимет твое настроение» и опять сосет мой член. Она обожает работать ртом, она обожает, когда ветер поднимает ее юбку и всем видны ее трусики. Гуляя по городу, мы присаживаемся на скамейку и она всегда просит потрогать ее сиськи. Я медленно, с дрожью в руках запускаю под кофточку свою руку и обхватываю ее грудь. Ее можно сжимать как угодно сильно, можно теребить сосок, который после таких ласк становится более твердым. Также я люблю усаживать ее себе на колени и медленно запускать руку между ног. Ее ноги в нейлоне сдвинуты, материал нежно ласкает мою руку, рука уходит в то пространство, которое юбка прикрывает. И вот я касаюсь нежной материи трусиков, она немного раздвигает ноги, и я поглаживаю внутреннюю сторону бедер и нежнейшие трусики под юбкой. Иногда, когда мы еще не купили новое белье, и она одета в легкое платье или юбку-шотландку, я запускаю свою руку между ног, раздвигаю ее шикарные ноги и длинным пальцем поглаживаю ее киску, которая всегда течет от таких ласк. Ее пизда узкая, с широкими половыми губами, может быть сухой, но это бывает редко, когда я хочу долгого секса, но обычно ее щель мокрая, когда я захожу в нее, то просто проваливаюсь в бездну, в океан, при движении она начинает хлюпать так, как будто ее только что имели 10 мужиков и все кончили в нее. Весь мой член в ее выделениях, ее киска пахнет так, что у меня кружится голова, а как она стонет и просит меня трахать ее мокрую щель!!! Она любит называть себя дешевой шлюшкой, проституткой, дыркой. Недавно мы с ней купили костюм деловой женщины (секретарши). Мы любим устраивать любовные игры, такие как босс и его секретарша, учитель и ученица, домработница и хозяин дома, больной и медсестра. Сходив в туалет, я могу зайти в комнату и обнаружить там сидящую за столом секретаршу в очках, в блузке с белым воротничком, в юбке и чулках, которая что-то ищет в куче бумаг. Подхожу и спрашиваю: «как дела в нашей фирме?», а она отвечает: «ой, я совсем не успеваю, так много работы». — Ну что ж, говорю я, придется вас наказать. Она поворачивается ко мне и нежно начинает хлопать глазками: «простите меня». Я беру ее за затылок, достаю готовый кончить член и резко всовываю ей в рот. Она начинает сосать его, давится им, я ебу ее сладкий рот, как люблю трахать ее мокрую узкую дырку. Во рту у нее хлюпает, слюна течет изо рта. Наконец я вытаскиваю член и начинаю поливать ее лицо спермой, которая попадает то на волосы, то в рот, на очки, на блузку.В любой момент я могу подойти к ней и всунуть ей в рот свой член. Она умеет делать ротик «трубочкой», она делает из своих губ кольцо, которое засасывает мой член. ( для всех) Но я хочу более узкую дырку, ставлю ее раком, задираю юбку, и передо мной оказывается маленькая дырка и, ниже, узкая и блестящая от влаги щель, в которую я и всовываю свой член. Немного побыв в этом раю, я устремляюсь чуть вверх. Она не против анального секса, ее дырочка всегда чистенькая, узкая. После нескольких попыток, у меня наконец получается ввести член ей в жопу, и эта маленькая дырка не отпускает мой член до тех пор, пока я не кончу в нее. Наконец вытащив член, я наслаждаюсь картиной: из задницы течет речка из спермы, большая часть которой попадает на пизду. От этого мой член не теряет твердости и я вместе со спермой опять вгоняю свой орган.Когда я ложусь спать, она ложиться вместе со мной, но спать она не умеет, ей это и не нужно, она всегда рядом со мной, никогда сама не отворачивается от меня, ей всегда тепло, под одеялом она всегда обнаженная. Обычно я люблю лежать у нее на плече, она подкладывает мне руку под голову, раздвигает ноги, чтобы я мог гладить ее влагалище, мы всегда целуемся так, что меня в жар бросает, я ласкаю ее сиськи, она нежно поглаживает мой член. Иногда я не выдерживаю и залезаю на нее и начинаю трахать. Только кончив в нее я успокаиваюсь и засыпаю. Пока я сплю, она начинает убираться в квартире, стирать, готовить, она никогда не гремит посудой, ей не в тягость домашние заботы. А под утро она возвращается в постель ко мне и нежно обнимает, и утром я просыпаюсь в ее объятиях. Чтобы я быстрее проснулся, она сосет мой член, но так, чтобы я не кончил, ведь мы еще столько будем трахаться в этот день.

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
Рубрика: Без рубрики

Мечта

«Значит, беру я ее ноги на плечи…» (из анекдота) Я люблю женщин. Люблю женское тело. Не модельное, не спортивное, — обыкновенное женское тело, не важно какого роста, не важно какого веса, тем более не важно, какой размер бюста. Люблю видеть, как женщина получает удовольствие. Очень люблю смотреть, как женщина доставляет себе удовольствие сама. Не люблю подсматривать, и никогда этого не делаю. Люблю, когда женщина знает, что на нее смотрят, и от этого возбуждается еще больше. Люблю самоудовлетворяться под мутным и пристальным женским взглядом. Люблю мастурбировать вместе с женщиной, когда мы сами контролируем свое возбуждение, соприкасаясь, разве что, губами. Но что люблю больше всего — это похотливый женский взгляд, говорящий о ее нестерпимом желании опуститься в омут разврата и похоти, животных удовольствий и плотских наслаждений. Такие желания обычно держат в тайне. Но если такую тихоню удается рассекретить, и если такую сладостницу удается убедить встретиться, забыв об условностях и рамках приличия — это самые лучшие минуты! Почему минуты? Потому что каждая минута, проведенная с такой малышкой, пульсирует сердцебиением в висках, застилает глаза сладкой пеленой и врезается в память на всю оставшуюся жизнь… Не стану рассказывать как, но одно такое чудо 22-х лет забрело ко мне на огонек недавно. Очень хочется поведать миру об этой, слегка застенчивой и молчаливой домашней малышке-отличнице, оказавшейся одной из самых похотливых развратниц, встречавшихся в моей жизни. Описывая все, что у нас было, я смогу, что ли, пережить это заново, а мне этого ох, как хотелось бы… Не знаю, обратил бы я на нее внимание в другой ситуации, или нет, но когда знаешь, что девушка идет на близость с незнакомым мужчиной с удовольствием, хочешь ее в сто раз больше. Так что, однозначно, я нашел ее милой. На ней была розовая непрозрачная блузка и длинная белая-в-цветочки легкая юбка. Все просторное, ничего облегающего. На ногах — изящные сандалии без каблуков. Невозможно было даже разобрать, есть ли на ней лифчик, и какого размера ее грудь. Русые, не доходящие до плеч, волосы, сережки-гвоздики в ушах, отсутствие какой бы то ни было краски и присутствие маленьких летних прыщиков на лице, — ничто, в том числе и сумочка на длинной лямке, не намекало на безшабашную близость. Кроме, конечно, повода нашей встречи. Казалось, она раскраснеется, как только я дотронусь до ее руки. Где-то так и было. Я хотел начать ласкать ее еще в такси, по дороге на квартиру, но ограничился лишь рукой на ее плече и легким поцелуем в щечку. Она вся сжалась в комок, не издав ни звука. Не доехав до нужного адреса, мы остановились у ларька купить «горячительное». Она попросила взять ей «Лонгеров» (вот сила рекламы!). В маленькой, но уютной «явочной» квартирке я предложил ей располагаться, пока сам схожу в ванную, жара-то на улице неимоверная. Думал выйти к ней сотрясая достоинством, но отчего-то комплексанул. А когда вышел, увидел, что ни одна пуговка на ее блузке не была расстегнута. Вот, думаю, потряс бы хером перед скованной малышкой, она бы и убежала. Присел рядом, вынул Лонгер из ее руки, одной рукой обнял за талию, другой — повернул ее лицо к себе и поцеловал в засос. Получилось. Обцеловывал лицо, облизывал шею и ушки, не касаясь ни груди ни под-трусиков, не гладя даже ноги. Она сидела почти бревном, ее руки не гуляли по мне, что меня несколько удручало. Но по тихому сопению и пыхтению было понятно, что лед тронулся. Я отпрянул от нее, чтобы увидеть возбуждение в ее глазах и… остался доволен. Расстегнув ее блузку до половины, я высвободил из бюстгальтера ее булочки, оказавшиеся очень аппетитными, с довольно большими розовыми сосками, похожими на груши. Потом я затащил на диван ее полненькие ножки, закатал юбку и слегка сдвинул в сторону трусики, открыв взгляду влажное лоно покрытое темными волосиками. Я делал это очень медленно, и все это время она послушно следовала моим действиям, полуприкрыв глаза и постанывая шепотом. Мне очень нравится такой ракурс. Девушка, вроде бы одета, но все ее прелести доступны! Я взял ее руку и подвел к ее лобку, — помастурбируй. Таня (ну, ее на самом деле не Таня звали) улыбнулась и принялась еле-еле ласкать пальцами свой клитор. Я сидел напротив, поглаживая ее коленки и икры, и наслаждался, рассматривая ее ножки, грудки, возбужденные соски, пальцы, ласкающие промежность, и, конечно же, лицо, чуть вспотевшее и раскрасневшееся, с пересохшими тонкими губками и прикрытыми глазами. Я частенько был свидетелем таких красот. Однажды, в пьяном угаре, на квартире моей дальней знакомой я был, букрально, окружен телами лижущихся и теребящих себя напившихся девчонок. Меня оккупировала сама хозяйка квартиры и, извиваясь и подпрыгивая сверху, пыталась возродить к жизни мой полуживой член, елозя им по всей плоскости своей промежности. Остальные (их было трое, все на одной кровати, все в теле, даже слегка полные — мечта) занимались только собой, даже не друг другом, подставляя мне разве что языки и губы. Комната тихо стонала и громко сопела. Чем все кончилось не помню, даже подробностей не помню, — был в стельку пьян… Одно помню точно — я так и не кончил. Рожденный пить, кончать не может. Но я с тех пор исправился. Однако, это было лирическое отступление… Мне казалось, что член в моих штанах становится больше, чем я. Я нагнулся и шепнул ей на ушко, — не останавливайся… Она приоткрыла глаза и, тихо постанывая, наблюдала, как я встал и снял с себя майку и джинсы вместе с трусами. Член пружиной вырвался наружу и ее взгляд был словно прикован к нему. Я начал медленно онанировать перед ее лицом, выгибаясь, чтобы член коснулся ее очаровательных губок. Свободной рукой она гладила, даже больше держалась за мои волосатые ноги, а когда губы и член соприкасались, я отодвигался и убирал его. После нескольких таких «обманных маневров», заканчивавшихся улыбками, стонами и возбужденными смешками, я закатил шкурку и опустил головку ей в рот. Кайф — неземной. Никогда раньше не испыиывал подобных ощущений во время миньета. Она нежно ласкала мою головку язычком, а я, одной рукой обняв ее голову, поглаживая, как котенка, за ушком, а другой придерживая свой облизаный член, водил им по ее губкам, щечкам, носику, опуская в ротик, то чуть-чуть, то почти целиком. Ее пальцы ласкали клитор все быстрее и быстрее, ее стоны становились громче. Я нагнулся, поцеловал ее в губки и принялся водить членом по ее грудкам, иногда тряся его, задевая сосок, чтобы ток пронизывал ее тело со всех сторон. До этого момента она сидела с ногами на диване, и я стоял над ней, расставив свои ноги и закинув одну на диван, а сейчас я повернул ее ножки, чтобы они свесились с дивана, и чтобы я мог стать перед ней ровно. Она сказала, что ее одежда может помяться, поднялась и начала раздеваться. Я не стал ей помогать. Я смотрел на нее и мял рукой свой возбужденный член. В два мгновения Танюша была абсолютно голой. Я взял ее за руку и привлек к себе. Она была раза в полтора ниже меня, и голенькая, смотрелась еще меньше и беззащитнее. Мы обнялись и начали целоваться и нежить друг друга стоя. Я мял ее попку, грудь, ласкал и пощипывал соски, а она старалась погладить все поверхности моей тощей фигуры, поигрывая яйцами и подупавшим членом. Я снова усадил ее на диван, широко раздвинув ей ноги, и уселся на пол перед ней. Пришла моя очередь заняться ее пушистым цветком. Я и облизывал его, и покусывал, и посасывал, и засовывал пальцы во влагалище и в анус. Признаюсь, в попку вошло целых три пальца! Засунув пальцы глубоко в ее горящее лоно, я шевелил пальцами, стараясь задеть матку. Я думаю, ей это нравилось, — она только стонала и, вцепившись, сжимала покрывало на диване. Казалось, из покрывала польется вода. По ее то громким, то тихим стонам и всхлипываниям я никак не мог понять, кончает она или нет. Но все ее тело было покрыто потом, лицо было красным и возбужденным, а промежность, как и мои руки, была покрыта страстными соками. Она тихо ответила, — «да», и я не стал уточнять детали. Она привстала и потянулась ко мне губами, обняв и прижавшись ко мне. А я-то еще не кончил, и не думал кончать. Хотя, вылизывая и обнеживая ее дырочки, я слегка подрачивал, поддерживая себя на пике чувств у врат оргазма, то одной, то другой рукой, мокрыми от соков моей возлюбленной. Теперь по ней все было видно, она была измождена. Вставлять в нее свой, пусть не гигантский, но раскаленный болт, значило делать ей больно. Я раздвинул ее нежные половинки и, проведя влажным пальцем по анусу, спросил, — Можно сюда? Под моим чутким руководством она стала раком на диване, положив голову на подушку и, прогнувшись, задрала попку. И тут я взорвался! Вид этой беленькой пухленькой попки с влажными и возбужденными розовыми дырочками, выставленными мне напоказ, соки, которыми я, готовя, смазывал член, сделали свое дело. Я успел засунуть в эту желанную дырочку только головку, и сперма, как из бранзбойда хлынула внутрь. Я задвигался из последних сил, трахая Танюшу в зад извергающей сперму головкой, и, сжав ее бедро, что есть мочи, подрачивая ствол… И не сразу с нее слез. Водил членом туда-сюда, пока тот не превратился в стручок. А потом обхватил эти прелестные бедра, и поцеловал в попку. В засос. Мечта, а не девушка. Жаль, не местная…

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
Без рубрики

Мечта

1. Если бы у Алика спросили, есть ли у него заветная мечта, он бы, не задумываясь, ответил утвердительно, потому что был он сентиментальным мальчиком, и мечта у него была. Первая его мечта была стать моряком. Однажды, увидев приехавшего в гости родственника во флотской форме, и по достоинству оценив те взгляды, которые бросали в его стороны девушки, Алик сразу решил, что пойдёт учиться в мореходное училище. И готовил он себя в моряки до тех пор, пока на гастроли в их район не приехал областной певец. Пел он, по мнению Алика, прескверно, больше бегал по сцене, некстати приплясывал, изгибался во все стороны в отрыве от музыкального сопровождения, призывал зрителей следовать его примеру. Странно, что многие вскакивали со своих мест, подражая ему, прыгали, кувыркались, и даже рвали на себе одежду. Одноклассница, на которую Алик потратил три рубля, купив ей билет на этот концерт, забыв про Алика, с восхищением прыгала, аплодировала заезжему певцу, и истошно кричала: — Браво! Придя домой, Алик долго смотрел на себя в зеркало: и лицом, и ростом, и фигурой, и накачанными бицепсами, он был красивее и лучше, но Ирка восхищалась не им, а кургузым певцом… Алик попробовал петь. Тихо не получалось, а когда он запел во весь голос, в комнату вошла удивлённая мать. — Что с тобой, сынок, влюбился, что ли? — пригорнула она его к себе. — Хочу стать певцом! — Зачем тебе? Ты отличный гимнаст. Откуда было матери знать, что на спортсменов девушки не пялят глаза, а певцами восхищаются, и умение петь — прямая дорога к сердцу девушки! Вон как они вокруг этого пискуна роями летали… Музыкального училища в совхозе не было, в клубном хоре пели одни старушки, самостоятельно Алик заниматься вокалом не мог. Он быстро понял, что пение — не его призвание, и некоторое время жил, можно сказать, без мечты. Очередная, третья по счёту, и последняя мечта, явилась Алику в образе шофёра автобазы стройуправления, который согласился подвезти его до райцентра. По дороге, в кабину подсела попутчица, и шофёр, усадив Алика на своё место, и, показав, как надо манипулировать газом, тормозом и рулевым колесом, тут же принялся снимать с попутчицы трусы. Алик неумело вёл грузовик, переводил взгляд с дороги на парочку, видел их возню, слышал ахи и охи, был, как натянутая струна, ёрзал на сиденье, пока, в какой-то момент, не почувствовал необыкновенную лёгкость, и в теле, и в машине. Струна, будто порвавшись, ослабла, напряжение в теле прошло, и машина, словно выехала на ровную дорогу, покатилась легко и плавно… Возня рядом ещё продолжалась, но у Алика интерес к этому пропал. Теперь он смело смотрел на любовные игры парочки: себя он уже удовлетворил, и хотел только удовлетворить своё любопытство… Видя, с какой лёгкостью водитель овладел попутчицей, даже не спросив её имени, Алик решил стать шофёром. Нужно сказать, что Алик так сильно был увлечён спортом, что девушек не замечал: всё свободное время он проводил в гимнастическом зале, и на них у него просто не оставалось времени, ему некогда было за ними ухаживать. А теперь он решил: зачем тратить время на ухаживания, если достаточно посадить в машину попутчицу, и она твоя, даже имя можно не спрашивать! Учился Алик посредственно, через пень-колоду, но был дисциплинирован, и из класса в класс его переводили без сложностей. Ребята играли в самую популярную игру — футбол, но его завлечь не могли, он был в школе гимнаст-одиночка. В колхозе курсов шоферов не было, и он возлагал надежды на Армию: оттуда почти все ребята возвращались с правами. После выпускных экзаменов школьная футбольная команда отправилась в турне по области, а Алик один остался заниматься в спортивном школьном зале. Гимнастика ему потому и нравилась, что соответствовала его скромному, замкнутому характеру: не надо было ни с кем разговаривать, ни на кого надеяться, ни на кого обижаться, он никого, кроме себя, не мог подвести… Слыша, как после футбольного матча отчитывают партнёров за каждый неверный пас, Алик лишний раз убеждался, что для себя он выбрал правильный вид спорта. Пока он чемпион района, а в будущем… Но даже если он и не достигнет никаких высот в лёгкой атлетике, ему уже достаточно того, что тело его находится в прекрасной форме, как у Геракла. А пока он устроился в школу на лето сторожем, и вечерами продолжал накачивать свои и без того тугие мышцы… Нам не известно, зачем директор совхоза зашёл в спортзал, не для того же, чтобы повидаться с Аликом, но он зашёл, полюбовался его стройным, мокрым от пота телом, и сказал: — Я набираю бригаду строителей, хочу построить новый коровник, а рабочих рук не хватает. Поработай до Армии, обижен не будешь. — Это как? — просто спросил Алик. — Путёвка в дом отдыха, и триста рублей на пропой. — Я не пью… И потом — мне тренироваться надо. — Вот там и потренируешься, на шлакоблоках, каждый весит двадцать килограмм. А что не пьёшь, это молодец. Бригада собралась разношерстная, работали из рук вон плохо. Но Алик старался вовсю, и не из трудолюбия, а потому, что, подавая двадцатикилограммовые шлакоблоки, ещё больше накачивал свои мышцы. Со временем работа наладилась, бригадир сформировал звено из неплохих ребят, которые клали стены, и хотя остальные бродили по стройплощадке в поисках трояка на опохмелку, стены поднимались быстро. За месяц до призыва в Армию директор пригласил Алика в кабинет, вручил триста рублей, и путёвку на двадцать четыре дня: — После Армии возвращайся, буду ждать. Мне такие ребята, ох как нужны! — Я вернусь шофёром, — пообещал Алик. — Лёгкой тебе службы, сынок, — напутствовал Алика директор. Так Алик впервые в своей жизни попал в дом отдыха. Он и тут не изменил своих привычек: зарядка, бег, отжимание, подтягивание, качание пресса. Ребята ходили в бар, вечера проводили на танцах, гуляли с девушками, а он качал мышцы. Зачем сейчас тратить на девушек время, если из Армии он вернётся шофёром! Заработанные в совхозе деньги он отдал матери на сохранение, и не жалел об этом: первый вклад в будущую машину уже есть! Так, постепенно, рублик к рублику, он соберёт нужную сумму, купит машину, и все девушки будут его. Ещё один случай укрепил Алика в правильности выбора профессии. Сосед по комнате приехал в дом отдыха с женой, и на своей машине. Алик ежедневно наблюдал, как за ним бегают девушки с просьбой отвезти в город. А однажды, бегая по лесной тропинке, Алик наткнулся на его машину, из дверей которой торчали голые женские ноги. Алик мысленно сравнил немолодую, страшненькую жену соседа, с хорошенькой девушкой в машине, и окончательно пришёл к выводу, что надо не только получить права, но и обязательно купить машину. Жена соседа, Полина Матвеевна, видимо, заподозрила что-то неладное, потому что в следующий раз мужа одного в город не отпустила, и тот уговорил Алика поехать с ним, «для алиби». Алик лгать не мог, и когда говорил Полине Матвеевне, что ему позарез нужно в город, покраснел. Поездка удалась на славу! Степан Петрович прихватил двух подружек, и они, потратив все деньги Алика на выпивку и закуску, хорошо повеселились. Подружки, правда, были некрасивые, и не такие уж молодые, Алику не понравились, а когда поменялись партнёрами, он вообще раскраснелся, и сбежал бы в лес, если бы все трое не удержали его насильно. Впрочем, эту экзекуцию Алик перенёс спокойно. Труднее ему пришлось, когда Полина Матвеевна в упор спросила: — Вы забавлялись с девицами? Алик покраснел, она всё поняла, и ему ничего не оставалось делать, как утвердительно кивнуть головой. — Девушки, надеюсь, были достойные? До этого дня Алки с девушками интимных дел не имел, сравнивать ему было не с чем, тем не менее, он, не задумываясь, покачал головой из стороны … в сторону. — Ладно, мой — старый кобель. Но у тебя какой интерес? Алик задумался. Действительно, интереса не было никакого. И удовольствия тоже не очень… — Они что, заплатили тебе? Алик вспыхнул. На него нахлынул шквал самых разноречивых чувств. Вначале его смутил вопрос, заплатили ли ему… Потом он осознал, что такая возможность не исключается, и повернись всё другой стороной, могли бы, оказывается, и заплатить. И тут же всплыла его давнишняя мечта о машине, на которую эти самые деньги нужны. И, наконец, в его мозгу вырисовалась та реальная единственная мысль, которая должна была возникнуть сразу: как бы не так! Только теперь он осознал, что остался без копейки, и ему даже не за что взять билет на обратную дорогу: — Не-а… Они все мои деньги пропили, до копейки. Даже на дорогу не осталось. — Глупый ты ребёнок, — сказала Полина Матвеевна и прижала его к своей груди. «Точно, как мама», — подумал Алик. Но прижимала она его не как мама. Она гладила его щёки, проводила пальцами по губам, перебирала волосы, прижимала его к своей пышной, горячей груди, пару раз ущипнула через рубашку за соски, правый, левый, пощекотала под мышкой, сдавила руками бёдра, ещё плотнее прижала его к себе. Её руки не знали ни минуты покоя. «Зачем это ей?» — с неприязнью и любопытством подумал Алик. Но любопытства, видимо, было больше, чем неприязни, и оно пересилило: Алик спокойно сносил её шалости. Но она, почувствовав бёдрами его твердь, скользнула рукой в брюки, и жаром зашептала в ухо: — Ты помог Степану изменить с девицами, а мне поможешь ему отомстить. Полина Матвеевна была нежная, ласковая, во всём старалась ему угодить, упреждала всякое его движение, и вместе с тем она была темпераментна, не скрывала этого, кончала бурно, криками пугая Алика, до удушья осыпая его горячими поцелуями… Алик не мог разобраться в своих чувствах. Ему было с ней хорошо и плохо одновременно. Он давно получил удовольствие, а она всё ещё продолжала облизывать его своими липкими губами, делая вид, что приносит ему наслаждение. Он с трудом вырвался из её цепких объятий. Провожая Алика до двери, она вложила в карманчик его рубашки пятьдесят рублей: — Ты только перед Степаном не красней так, как передо мной, — сказала она. Но этого обещать ей Алик не мог. Он не надеялся на себя, и в тот же день покинул дом отдыха, отметив, что мечта иметь собственную машину не так уж и хороша. Разумеется, он имел в виду не себя, а Степана Петровича… Несмотря на то, что Алик вернулся домой раньше срока, сверстников уже призвали в Армию, и его проводили без пышных торжеств. Учебка прошла, как в тумане, впроголодь, без сна и отдыха, не говоря уже о тренировках, а на политбеседе Алик вспомнил о своей последней мечте, и изъявил желание учиться на шофёра. Его оставили при штабе дивизии. Пока ждали распределения, Алик зря времени не терял, и целыми днями занимался на спортивных снарядах. Тут его и заметил начальник штаба. Ознакомившись с его характеристикой: дисциплинирован, исполнителен, послушен, скромен, застенчив, аккуратен, чистоплотен, не пьёт, не курит, морально устойчив, политически грамотен, любит заниматься гимнастикой, чемпион области по лёгкой атлетике, — генерал взял Алика к себе денщиком. И началась для Алика райская жизнь! Дети генерала жили в городе, жена — на даче, а сам он большую часть времени проводил в гостиничном номере при штабе, изредка наведываясь и на городскую квартиру к сыновьям, и на дачу к жене. А Алик, как челнок, мотался между этими тремя объектами, выполняя различные пустяшные поручения… Неделю спустя генерал оставил Алика на ночь в своей квартире при штабе. — В конце концов, ты мой денщик, — просто объяснил он своё решение. Алик и тут остался верен себе: размялся, поупражнялся в гостиной на ковре. Генерал залюбовался им: — Тело у тебя красивое, мышцы накачаны, фигура божественная. Я тебя сразу приметил. Девушки, небось, штабелями падают? — Я на них не слишком падок… Хочу машину купить, — вспомнил он о своей мечте. — Читал, читал твоё личное дело. Мечтаешь стать шофёром? Что ж, будешь шофёром, это нам раз пальцем пошевелить. А будешь хорошо себя вести — подарю тебе машину! — Я всегда веду себя хорошо, — ничего не поняв, ответил Алик. — Вот и отлично! А сейчас — купаться! Генеральская ванна была устроена весьма оригинально: некогда жилую комнату гидроизолировали, облицевали стены кафелем, и получился мини бассейн, размером три на четыре метра. Открываешь дверь, и плюхаешься в воду! Алик помог генералу перевалиться через барьер. Легко перепрыгнув, с удовольствием окунулся в тёплую воду. Поплавали… Потом он начал мыть генерала: вылил пол флакона жидкого мыла на огромных размеров мочалку, и тщательно протёр всё его тело, от головы до ног… Настала очередь генерала… Уже нельзя было понять, кто есть кто. Они поменялись ролями, и как прежде Алик старательно натирал генеральское тело, так теперь генерал, также старательно, обрабатывал упругое тело своего денщика… Выпустили воду. Алик вытер генерала огромной мохеровой простыней, начал вытирать себя, но генерал и тут принялся ему помогать. Он с явным удовольствием вытер его тело, потрогал бицепсы, погладил покатые плечи, опустил руки на спину, потом ещё ниже, поиграл тугими ягодицами, нырнул рукой под плавки, и под резинкой перевёл её вперёд… Как позже Алик ни напрягал свои мысли, он так и не мог вспомнить тот момент, когда они перебрались на кровать… За него всё делал генерал, ему оставалось только подчиняться, и выполнять его команды. Он так и относился к этому, как к очередному боевому заданию. «Приказ начальника — закон для подчинённых. Приказ должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок», — гласила статья шестая дисциплинарного устава. Генерал был дряблый, рыхлый, ему никак не удавалось добиться эрекции, а чтобы вызвать у него оргазм, Алику приходилось трудиться до седьмого пота и сзади, и спереди. Устав после нескольких эякуляций трудиться сзади, он пристраивался спереди, что только ни делал с его вялым членом, разве что не жевал, надевал на него импортную электрическую доилку, а когда она натирала генеральскую плоть, Алик вновь повторял приёмы армянско-французской любви, заходя и сзади, и спереди, и ещё Бог знает откуда… Но когда генералу удавалось достичь наивысшего наслаждения, в благодарность за это он обнимал Алика, целовал в губы, в живот, потом ещё ниже, пытаясь повторить те приёмы, которые выполнял с ним Алик, и это для Алика являлось самым неприятным моментом в их отношениях. Уж лучше бы он не благодарил! Но что делать, на то он и денщик. Приказ начальника… и т. д. Это Алик хорошо усвоил в учебке, когда за невыполнение приказа, или малейшее неповиновение командиру, заставляли ползать по два-три часа по грязи под проливным дождём… Нет, уж лучше это… Тёплая ванна… Мохеровое полотенце… Тем более что генерал дал ему полсотни на сигареты… Он был с Аликом ласков, мягок, относился по-отцовски, но предупредил: если, не дай Бог, произойдёт утечка информации, машину ты увидишь, только грузовую, и снизу, с асфальта. Перспектива, надо сказать, не из блестящих, но Алик за себя был спокоен: он и так был неразговорчив, а о таких интимных делах, само собой разумеется, хвалиться не собирался. К счастью, генерал пользовал его крайне редко. Видимо, получаемое им удовольствие не стоило тех трудов, которые он на него затрачивал. Но на курсы водителей Алика устроил, машину пообещал, и работой не загружал, чего нельзя было сказать о его супруге и двух женатых сыновьях, которые держали Алика на побегушках. Но со своими обязанностями он справлялся, поручения выполнял безукоризненно, и между членами … генеральской семьи шла длительная, упорная борьба за него, в которой победительницей оказалась генеральская жена, после чего Алик прочно обосновался на генеральской даче… Сад, огород, участок леса с небольшим озерцом, кухня — за всем этим был закреплён хозяйственный специальный взвод. На попечении Алика были бассейн, спальня, и, собственно, генеральша. — Он такой стеснительный, так мило краснеет, просто прелесть, — заявила она мужу. — Я его отсюда не отпущу. А ты себе найдёшь другого денщика. «Как же, найдёт», — подумал Алик. Но генерал не стал упрямиться, и согласился. Так Алик поселился в хозблоке, недалеко от дома. В его обязанности входило содержать в идеальной чистоте бассейн, на этот раз четыре на шесть метров, вовремя менять и обеззараживать воду, так как генеральша панически боялась всяких заразных болезней, при необходимости включать тены в подогреваемом отсеке, поливать цветы, обрезать свисающие к воде лианы и ампельные цветы, убирать опадающие листья, и протирать пыль с мебели. Алик понял, что обязанности эти возложены на него исключительно потому, что генеральша сюда больше никого не пускает. Поскольку, кроме генеральши, в бассейне никто не плавал, то и работы было не много. Здесь у Алика проблем не было. Спальня генеральши представляла собой будуар с изысканной мебелью и альковом, в котором стояла арабская кровать с опускающимся балдахином. Под ним, при необходимости, можно было поместить взвод солдат. Здесь у Алика работы было побольше. Ковры на полу и стенах, мебель с резьбой, из которой пыль не удалишь никакими способами, зеркала, шкафчики, шкатулочки, картины, вазы… И, наконец, собственно генеральша, которая возле себя терпеть не могла молодых, красивых девушек, ненавидела женщин, которые были чуть лучше её, потому и не уживалась ни с домработницами, ни с невестками, и Алик, в дополнение к своим обязанностям, должен был ей прислуживать. О генеральше надо сказать особо, и подробно. Это была, явно раньше времени состарившаяся, женщина, которую спокойная, беззаботная жизнь, сытная обильная пища, и высокий чин генеральской жены, к пятидесяти годам превратили в восьмипудовый кусок человечьего мяса. Две слоновьи ноги, обутые в пошитые на заказ туфли сорок какого-то размера, и, тем не менее, бывшие ей тесными, растирали ноги, и Алик массировал их, и протирал лосьоном; огромный, уходящий на полметра вперёд живот, выглядевший, как оркестровый барабан в профиль, а над ним, слева и справа, возвышались ещё два средних размеров ударных инструмента, на которые генеральша почему-то говорила «мои груди»; руки, каждая из которых состояла из трёх толстенных сарделек, двух подлиннее, исполняющих роль плеча и предплечья, и одной уж очень коротенькой, с пятью сардельками меньшего размера, именуемыми ею пальцами. Руки её, по причине своей формы и размеров, были способны разве что почесать живот. Ни до ног, ни до головы, ни, тем более, до спины, они не дотягивались, до груди — и то с трудом, и выполнение их функций было возложено на Алика. Всё это массивное, оплывшее жиром сооружение из костей и мяса, венчала непропорционально маленькая птичья головка, с очень даже симпатичным, благодаря неоднократным подтяжкам, личиком, и небесно голубыми глазами с ласковым, томным взглядом. Так что, если бы снять на фотку только головку генеральши, она вполне сошла бы за молодую, красивую женщину. Глядя на неё, создавалось впечатление, что в то время, когда все части тела генеральши по глупости наполнялись вырабатываемыми в недрах желудка жирами, умная головка устроила забастовку, и в их пиршествах участия не принимала. Алик не долго привыкал к формам генеральши. Он быстро понял, что на них просто не стоит обращать внимания. Он и не смотрел на её тело, сразу переводил взгляд на лицо генеральши, встречался с её томным взглядом, и у него на сердце становилось тепло от её ласковых, материнских глаз… Генеральша объяснила его обязанности: разбирать постель, укладывать её спать, утром одевать, заправлять кровать. Ну, и прочие мелкие услуги… Алик в первый же день сообразил, что перед девушкой ей стыдно обнажать свои безобразные телеса, а он — солдат, прибыл-убыл, и нет его, прикомандируют другого, и не велика беда, если он где-то далеко, на гражданке, расскажет кому-нибудь о её формах. Алик вспомнил Полину Матвеевну… Да, она тоже была немолода, но хотя бы походила на женщину! Но он тут же выбросил эти мысли из головы: вряд ли этой корове нужен бык! Генеральша прервала его мысли: — Зови меня Анна Ивановна. И в доме никаких «Товарищ генерал!» Тут тебе не казарма. Мужа зовут Ростислав Вячеславович. Вечером он разобрал постель, помог ей раздеться, сводил в туалет, подмыл. Уложил в кровать, пожелал спокойной ночи, и ушёл в хозблок. Он дал себе установку: я — врач, она — больная женщина. Мне поручено за ней ухаживать. Тонкая, толстая, красивая, страшная — какая разница? Врач больных не выбирает. Утром застал её спящей. Навёл порядок в бассейне, прибрал комнату, протёр мебель. Сел в кресло, включил телевизор. В десять часов зазвенел колокольчик. Он вошёл в спальню. Анна Ивановна попросила одеть на неё бюстгальтер. Сшитый на заказ, больше похожий на чехол для двух покрышек, чем на интимный предмет женского туалета, он никак не сходился спереди, и чтобы застегнуть первую пуговицу, Алику пришлось заталкивать в его обширные полости сначала одну, потом другую грудь генеральши. Как ни было ему неприятно это действо, но молодой организм взял своё: напряжение внизу живота почувствовал не только он, но и генеральша. Она молча завалила его на кровать, спустила брюки, и Алик, минуту назад не представлявший, как это можно иметь дело с такой тушей, вдруг почувствовал, что член его находится там, где нужно, и генеральша, сидя на нём в неудобной позе, на корточках, неуклюже качается назад вперед, пытаясь воспроизвести некое подобие фрикций. Алик посмотрел на её огромный серый живот, на колышущиеся над застёгнутым на одну пуговицу бюстгальтером груди, и перевёл взгляд на лицо. Генеральша ласкала его взглядом своих глаз, в сумраке спальни ставших вдруг загадочно-синими. Её отбеленное косметикой, без единой морщинки личико, порозовело, и смотрелось привлекательно. Она не закрыла глаза даже тогда, когда в экстазе издала утробный нечеловеческий звук, и Алик заметил в них пересверк невиданных ранее бесовских огней… Она в изнеможении завалилась набок и, как бы устыдившись своего поступка, молча отодвинула от себя Алика, чуть не столкнув с кровати. Он встал, и пошёл досматривать мультики… Через час Анна Ивановна вышла в гостиную: — Ты сегодня хорошо поработал. Оставь свои мультики, сходи с девушкой в кафе, — сказала она, и положила в карман гимнастёрки пятидесятирублёвую купюру. Они что, сговорились, или у них такса такая, вспомнил Алик Полину Матвеевну и генерала… «Спросить, что ли», — подумал он, но вовремя сдержался: наверняка они делают это втайне друг от друга… Вспомнив, что он не застегнул ещё пять пуговиц на бюстгальтере, пошёл за генеральшей в спальню. — Чего тебе? — спросила она. — Пуговицы… — неуверенно ответил Алик. — Какие ещё пуговицы? — не поняла она. — На бюстгальтере… Я застегнул только одну. Анна Ивановна поняла его по-своему, как намёк на продолжение… — На сегодня хватит. Хорошего понемножку. Что, понравилось? Ты мальчик крепкий, а я женщина слабая… Алик смутился, и покраснел: он и в самом деле хотел застегнуть пуговицы, а на поверку оказалось, что тесный бюстгальтер — лишь повод, уловка генеральши, чтобы он помял её груди… И он на неё попался… Странно, тогда ему не было стыдно, а теперь — покраснел. Ну, да, сейчас его уличили в корыстных помыслах: то ли ещё раз побыть с генеральшей, то ли получить ещё полсотни… А тогда он просто … выполнял приказ… Статья шестая… Чёрт знает что! — Да не красней ты, пойди погуляй, ты заслужил отдых, — успокоила его генеральша, и погладила по голове, теперь уже точно, как мама. — У меня нет увольнительной, — неуверенно сказал Алик. — Скажи Пантелееву, пусть выпишет! Пантелеев командовал прикомандированным к генеральской даче взводом. Алик пошёл в хозблок. — Чего тебе? — спросил Пантелеев, явно подражая генеральше. — Увольнительную, надо в город съездить. — Уже? — вскинул брови Пантелеев, отчего лицо Алика залила краска. Опять он продал себя ни за грош! Надо отучаться краснеть. — Мне надо гантели купить, — солгал Алик первое, что пришло на ум. — Не лги начальству! Тем более что у тебя это плохо получается. А гантели получи у старшины бесплатно. Алик покраснел ещё больше, расцвёл, как розочка в июне. — Учись сдерживать эмоции. Ты — солдат! И всё сумей принять: от поцелуя женского, до пули. И научись в бою не отступать, — процитировал чьи-то стихи Пантелеев. Он открыл сейф, достал серую книжечку, аккуратным почерком вписал в неё фамилию Алика: — На, только не потеряй! Это было удостоверение, дающее право беспрепятственного передвижения по территории, подведомственной комендатуре Энской части. Алик побродил по городу, сходил в кино, пообедал в кафе, и вернулся на генеральскую дачу. Ему некуда было пойти в незнакомом городе. В течение всего этого времени он готовился к встрече с генералом, обдумывал варианты своего поведения. Он понимал, что генеральша — не Полина Матвеевна, а генерал — не сосед по комнате в доме отдыха, от которого можно запросто уехать, без доклада, и не отпрашиваясь. Служба только началась, до дембеля два года, и не хочется терять это уютное гнёздышко. Ребята сейчас ползают по грязи, каждую ночь вскакивают по боевой тревоге, бегают по двадцать километров с полной выкладкой, а он разгуливает по городу, как курортник… Анна Ивановна встретила его приветливо: — Быстро вернулся. Тебе, верно, и пойти некуда? — В кино был, бар посетил. — Ладно, я тебе разработаю увеселительную программу. А сейчас подготовь бассейн. Я хочу поплавать. Это значит: Алик должен добавить в бассейн воды, подогреть её, переодеть Анну Ивановну в купальник, опустить в бассейн, поплавать возле неё часок-другой, так как она купается редко, но подолгу, вытащить её из воды, вытереть, переодеть в сухое бельё… Когда купание подходило к концу, приехал генерал. — Мой пупсик не сильно тебе докучает? — спросил он. — Никак нет! — стоя по грудь в воде, зычно рявкнул Алик. — Я же тебя просила, Алик, — Ростислав Вячеславович, и не так громко. — Извините, Анна Ивановна, никак не отвыкну от учебной муштровки. Генерал был польщён: — В части у меня железная дисциплина. А здесь можно и расслабиться. Алик смело заглянул в добрые глаза генерала, и сам удивился своей наглости. Генерал был почти такой же комплекции, как и его жена, только выглядел намного старше. По испещрённому морщинками лицу ему можно было дать лет восемьдесят. Столько не живут, подумал Алик, и успокоился относительно своих отношений с генеральшей, решив, что генералу и в голову не придёт мысль, чтобы после того, что было между ними, подозревать Алика, или, тем более, свою жену. Алик глянул на генеральшу. Заметив, что генерал перехватил его взгляд, тут же нашёлся: — Спасибо вам за всё, Ростислав Вячеславович, вы мне, как отец родной! «Однако, наглею не по дням, а по часам», — подумал Алик и, разгребая руками воду, подошёл к генеральше: — Будем выходить, Анна Ивановна? — Ростик, где ты раздобыл эту прелесть? — сказала она, подавая Алику свою жирную руку. — Чего не сделаешь ради любимой женщины, — сказал генерал, и они вдвоём вытянули Анну Ивановну из воды. Она пошла в раздевалку. Алик в нерешительности остался стоять на месте, не зная, как себя вести с Анной Ивановной в присутствии генерала… Дойдя до раздевалки, генеральша остановилась, повернулась всем телом, опустила, насколько позволял второй подбородок, голову и укоризненно посмотрела на мужа. Генерал смутился, будто его застали за неприличным занятием, и со словами: — Да, да, конечно, — вышел из комнаты. Алик уверенно последовал за генеральшей. Снял мокрый купальник, промокнул мягкой простыней её обширное тело, одел в сухое бельё, накинул халат. — Ты и правда прелесть, — сказала Анна Ивановна, и пошла в свою комнату. А Алик вспомнил, какие легенды о генерале ходили в учебке, и улыбнулся: «Пупсик… Ростик… Вот тебе и гроза солдат! Старый ты педераст, а не гроза! И если все наши генералы такие, то не дай нам Бог войны». Анна Ивановна не приставала к Алику почти месяц. Он добросовестно выполнял возложенные на него обязанности, считая, что его труд ничем не отличается ни от труда парикмахера, ни от труда портного, ни от труда доктора. Однажды посмотрев на манипуляции массажиста, он окончательно смирился со своей участью: тот проделывал с мадам генеральшей такие же манипуляции, что и Алик. Ну, разве что не делал ей массаж изнутри… И то, что эту операцию поручили выполнять ему, а не кому-то другому, этим надо гордиться! Его волновал лишь один вопрос: говорят они между собой о нём, или нет? И если да, то, что именно говорят, насколько они откровенны друг с другом… Справившись со своими делами, иногда Алик отпрашивался у Анны Ивановны, и ехал в город, обычно — после обеда, когда она отдыхала, реже — вечером. Она никогда не возражала. Даже если он не успевал уложить её в кровать, она не ругала его, ложилась спать одетая, и по приходу Алик её раздевал и укрывал одеялом. Все её платья, юбки и кофты были скроены и пошиты таким хитроумным образом, что держались на застёжках, и их не надо было снимать, ни через голову, ни через ноги, достаточно было расстегнуть пуговички. Но это случалось редко, как правило, Алик возвращался вовремя. Ему и в самом деле нечего было делать в городе. Жил он в хозблоке, с солдатами, и спал до схочу, лишь бы успеть к пробуждению генеральши, а она спала до десяти часов. В свободное время Алик продолжал усердно заниматься гимнастикой, отжимался по сто раз, подтягивался по пятьдесят раз, качал пресс, крутил педали, старался держать форму. Лишь иногда он жалел, что сейчас не в части, и не участвует в соревнованиях, не может показать себя во всей красе, раскрыть свои способности, занять первое место, стать чемпионом дивизии, а то и армии. Генеральша вставала поздно, и даже если просыпалась рано, ждала Алика. Он одевал её, умывал, провожал в туалет. Её толстые, негнущиеся руки, не доставали не только до головы, ног и спины, но и ещё до некоторых мест. Женщин она к себе не подпускала даже во время обеда, и за столом прислуживал ей Алик. Странно, но она была, вопреки мнению о ней генерала, здорова, как корова, и ела, как свинья. Глядя, как она поглощает одно блюдо за другим, Алик приходил в ужас. За один присест она поглощала столько еды, что ею можно было накормить пол взвода. По установленному порядку, Алик питался в хозблоке. Кормили там неплохо, лучше, чем в части, но Анна Ивановна всегда приглашала его за стол, «для аппетита», и Алик, хотя и не часто, позволял себе угоститься каким-нибудь деликатесом. К сожалению, Анна Ивановна потчевала его тем, что любила сама. Алику это не нравилось, и он краснел, не смея отказаться, или сказать, что он это не любит, а генеральша, видя его смущение, обычно говорила свою коронную фразу: — Ты сама прелесть! Или:… — Ты прелестный ребёнок. А иногда: — Ты прелестный мальчик. Так оно и было на самом деле, если учесть, что её младший сын был старше Алика на пять лет, дочь — одного с ним года, и Алик ублажал генеральшу спереди, а генерала сзади. Как-то раз, зайдя утром в её спальню, Алик услышал ту же просьбу: — Помоги мне застегнуть бюстгальтер. Час назад от неё вышел массажист. Просто, сделал массаж, и ушёл; только что вышел парикмахер: уложил волосы, сделал маникюр, и удалился. Что необычного в том, что я сделаю своё дело, и уйду? Алик покрутил в руках розовый чехол на два автомобильных ската, вспомнил, как он, оттягиваемый тяжёлыми перламутровыми пуговицами, свисал с груди и шлёпал его по лицу: — Может, в этот раз обойдёмся без него? Всё равно вы его никогда не носите. — Ты просто прелесть, — сказала генеральша, и даже не шелохнулась. Алик бросил бюстгальтер в угол, снял с неё трусы, завалил на кровать, установив на пять точек: коленки, локти и живот, который тоже упирался в матрац, и решительно пристроился сзади. Но генеральша вовремя вмешалась, и направила его туда, куда нужно. Работой Алика она осталась довольна, выпроводила молча, отогнала его от себя взмахами обеих рук, перевернулась на спину, и мгновенно уснула. Через час позвонила в колокольчик. Алик одел её, усадил за стол обедать. Со словами: — Сходи с девушкой в кафе, — всунула в карман гимнастёрки пятьдесят рублей. В этот раз Алик её поручение выполнил, правда, лишь наполовину. В автобусе он познакомился с девушкой, взял шампанское, но выпили они его не в кафе, как советовала генеральша, а на квартире у новой знакомой. Уходя от неё, Алик сделал сенсационное открытие. Несмотря на то, что Лиза была молода, красива, стройна, груди её были твёрдые, сосцы стояли торчком, а кожа — мягкая и нежная, удовольствия от неё Алик получил не больше, чем от генерала, или от ожиревшей генеральши. А чего было больше, так это расходов, точно так, как и в тот раз, в доме отдыха. И хотя Анна Ивановна сильно, по многим параметрам отличалась от Полины Матвеевны, обе они понравились ему больше, чем те девицы в доме отдыха, и эта его новая знакомая. Если отбросить весь антураж: кино, кофе, шампанское, груди, тело, кожа, что у молодых должно быть, и есть на самом деле привлекательно, то само совокупление с генеральшей приносит ему больше наслаждения, чем с Лизой! Он не мог понять, почему это происходит. Наверное, думал он, Елизавета занимается этим ради удовольствия, а генеральша, он был в этом уверен, в силу крайней необходимости, которая и толкает её на это. У неё уже нет ни сил, ни желания, но проходит периодический женский цикл, и ей становится невмоготу терпеть, она отбрасывает в сторону стыд, и взбирается на первого попавшегося мальчика. Ну, да, уважающий себя мужчина не захочет иметь с ней дело… Тем более — жена генерала… И генерал не от хорошей жизни с ним забавляется. Алик видел, в каких муках он рождает каждый оргазм, потому и сочувствовал ему. Если он может помочь этим отжившим свой век людям, то почему и не помочь? По крайней мере, он не посмеет насмехаться над их сексуальной немощностью, как какие-нибудь девицы или юнцы, никогда не поставит их в неловкое положение, не даст повода для того, чтобы им пришлось краснеть перед ним. А, может быть, на мнение Алика подсознательно действовал тот фактор, что на молодых девушек он тратил деньги, и этим отдалял срок осуществления своей мечты купить машину, а тут, помимо удовольствия, ещё имеются доходы… Когда Анна Ивановна, чутьём опытной женщины, сразу разоблачила Алика, спросила, где он был, Алик честно ей во всём сознался: — Познакомился с девушкой, но она мне не понравилась. — Ты с ней… спал? — спросила она. — Да, и сожалею об этом. — Но, почему? Скажи мне, почему? — Я не знаю. — Она молода, красива? — Да. — Так в чём же дело? Алик и сам не знал, в чём дело. Опыта общения с женщинами у него не было. Они его никогда не привлекали. Он вспомнил, какой стыд испытал, когда в восьмом классе заглянул девчонке под юбку, она это заметила, и ударила его портфелем по голове. Было ли ему тогда приятно? Пожалуй, да. Но больше с ним такого никогда не случалось. Разве только ещё за рулём грузовика, когда на его глазах водитель забавлялся с попутчицей. А всё остальное — как комсомольское поручение, которое в обязательном порядке надо выполнить, нравится оно или нет. Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть! — О чём ребёнок задумался? — отвлекла его от воспоминаний генеральша. — Мне с ней было плохо, — откровенно признался Алик. — А со мной? Она впервые задала такой вопрос, раньше на эту тему они не говорили. Алик посмотрел в её ясные голубые глаза и уверенно ответил: — Хорошо. — Ты мне льстишь? — Честное комсомольское! — Ты хочешь меня убедить в том, что тебе приятней быть со мной, старой, жирной бабой, чем с молодой, красивой девушкой? — Да. — Но почему? Объясни мне, пожалуйста. — Вы не лезете целоваться, обниматься, не лапаете руками, где не положено, не поучаете, не критикуете, не гадите в душу, если что не так. Не лжёте, что любите меня, не требуете объяснений в любви от меня, и обещаний жениться, не заставляете… трудиться до тошноты и изнеможения… — Но я старая, дряблая развалюха. — При чём тут это? Я же вас не на приёмы сопровождаю… И не в ЗАГС веду. Если по-вашему считать, то вас и парикмахер должен презирать за плохую причёску, и маникюрщик за то, что ногти отросли и лак отвалился, и врач за то, что простудились и, вот, чихаете… А я, как и они, всего лишь удовлетворяю одну из ваших потребностей. И уж если на то пошло, то парикмахер с большим удовольствием возьмётся стричь заросшего хипака, нежели вылизанного денди. — Первый раз встречаюсь с такой необычной точкой зрения на отношения между мужчиной и женщиной. — Это не отношения, а работа. И не между мужчиной и женщиной, а между мастером и клиентом… Я вам больше скажу… Когда я… вхожу в вашу… в вас… я чувствую только одно: мой… и ваша… ну, в общем, они будто специально созданы друг для друга, вот что главное. Всё остальное — антураж, не имеющий к этому никакого отношения. — То, что ты чувствуешь, это не открытие. Так оно и есть на самом деле. Они специально друг для друга природой созданы. И не только у меня и у тебя, а у всех! — Может быть оно и так… Только с другими я этого не чувствую… Может, из-за всех этих ахов, вздохов, облизываний, разговоров, стонов, главное как раз и отходит на второй план. — А как же любовь? — Не знаю… Я не знаю, что такое любовь… Может, когда полюблю, если это случится, изменю своё мнение, но не теперь. — Ты действительно так думаешь? Хотя, да, ты же у нас никогда не лжёшь. На следующий день Анна Ивановна послала Алика в город с поручением: — Вот адрес, отвези пакет моей подруге. Подруга оказалась под стать генеральше, такая же старая, и такая же тучная. Она встретила Алика в длинном прозрачном пеньюаре, без трусов и бюстгальтера, и предложила бокал шампанского. Алик сразу всё понял: — Мне это по уставу не положено, да и не нужно. Перейдём сразу к делу. Живот у подруги был не так велик, как у генеральши, поэтому Алик уложил её на спину. То ли она по натуре была сродни генеральше, то ли была предупреждена ею, но лежала спокойно, не лезла целоваться, обниматься, кроме … бёдер ничем не двигала, и то лишь плавно покачивала ими из стороны в сторону, будто боясь что-то расплескать. Правда, не в пример генеральше, держала она Алика на себе довольно долго… Пятьдесят рублей в карманчик, воздушный поцелуй и Алик удалился. — К подруге претензий нет? — спросила его генеральша. — Какие могут быть претензии? Мы же договорились: работа есть работа. Даже генеральша была шокирована цинизмом Алика. Три дня спустя она отправила его на новое задание. Видимо, предупреждённая генеральшей, очередная её подруга встретила Алика, как парикмахера: — А, это вы, проходите, я сейчас. Алик прошёл в спальню. Через пять минут вошла подруга, таких же комплекций, как и генеральша: с женщинами других габаритов она, видимо, не водилась. Алик окинул её оценивающим взглядом: пожалуй, можно подобраться спереди, — и положил на спину. Она лежала, как только что убитый тюлень, ещё тёплый, но уже неподвижный. И лишь в последний момент шумно задышала и задёргала из стороны в сторону бёдрами, но также неожиданно затихла и успокоилась. Алик не знал, что делать: продолжать? заканчивать? Он был в растерянности. Своим небогатым опытом он не мог определить, достигла ли дама того, что хотела. Боясь потерять свои чаевые, он спросил: — Мадам удовлетворена? — и не напрасно, ибо дама ответила весьма неопределённо: — Вообще-то, можно сказать, да, хотя, в принципе… Алик правильно понял её ответ, и принялся энергично совершать фрикции, пока она не достигла второго оргазма… Потом встал, помылся, зашёл взглянуть на даму. Она лежала в кровати усталая, но довольная. Поманила его пальчиком, он нагнулся, и она вложила в карманчик сложенный вдвое конверт. Ни фига себе, деликатности, подумал Алик, и вышел из дома. В автобусе он открыл конверт, и извлёк из него две полусотенные бумажки. Ему ничего не оставалось делать, как присвистнуть… Как насчитал Алик, у генеральши было девять подруг. Всех их он обслуживал, через каждые два — три дня отправляясь в город. Вначале Анна Ивановна посылала его с пакетами, но затея эта, при том, что все участники были посвящены в её тайну, выглядела нелепо: глупо было носить один и тот же пакет из одного дома в другой, не распечатывая его, и Алика стали посылать просто «передать привет» по такому-то адресу. Иногда подруги наносили генеральше визиты, заходили в спальню, и Анна Ивановна направляла туда Алика. Генеральша была покладиста, не ревнива, и главное, не любопытна. Кроме той первой беседы, она ни разу не заговорила с Аликом на подобную тему, никогда не требовала от него отчёта о вояжах, не интересовалась, как прошло свидание, доволен ли он, плохо ему или хорошо. Алика не возмущало такое безразличие. В самом деле, не спрашивают же дамы у парикмахера или у доктора, хорошо ли им с клиентом или пациентом… То ли по совету мужа, то ли она сама приняла такое решение, но на зиму генеральша осталась жить на даче. Воду из бассейна выпустили, оставив лишь в обогреваемом отсеке. Второй этаж законсервировали, на первом включили отопление на полную мощность, и в комнатах стало тепло. Алик всё ещё мечтал стать чемпионом области, и каждое утро занимался в спортзале, до седьмого пота отрабатывая упражнения на брусьях, кольцах, перекладине. Потом принимал душ, и шёл будить свою подопечную. Умывал её, одевал, кормил. Обслуживал, когда приезжали, подруг, ездил к ним в город с поручениями генеральши. Вечерами опять занимался любимой гимнастикой. Генерал вызывал его к себе ещё два раза, и оба раза Алику с превеликим трудом, благодаря различным ухищрениям, удавалось довести его до оргазма. Генерал был доволен, и щедро с ним расплачивался. Генеральша в упор не желала видеть возле себя женщин, и кроме навещавших её подруг, Алик за всё время пребывания в расположении дачи не встретил ни одного человека в женском платье. Каково же было его удивление, когда, после выполнения удачной композиции на брусьях, он совершил соскок с тремя оборотами и кувырком, обессиленный распластался на ковре, и услышал в свой адрес комплимент из женских уст: — Боже мой, какая прелесть! Пантелеев, представь меня этому солдатику. Тембр голоса и интонация — как у генеральши, и слова почти такие же, но голос молодой, звонкий. Алик был почти голый, лишь узенькая полоска плавок слегка прикрывала его достоинства. Разгорячённое длительной тренировкой тело лоснилось потом. Алик провёл рукой под мышкой, и машинально понюхал пальцы… Какая уж тут прелесть! Он лежал на грязном ковре, никак не мог отдышаться, прижатая женской туфелькой грудь часто вздымалась и опускалась, пот щипал глаза, но голос был женский, и он открыл их, повернул голову на голос. Первое, что бросилось ему в глаза — уходящие далеко вверх длинные стройные ноги, перетянутые белыми трусиками в сумрачной глубине платья. Пронзённый мощным разрядом электрического тока, Алик покраснел, тело его покрылось ярко-бурыми пятнами, спазм перехватил дыхание. Он стремительно взвился на ноги, чуть не свалив при этом девушку на ковёр, и вылетел из спортзала, сопровождаемый дружным смехом солдат. Вероника училась в Московском институте физической культуры, и домой приезжала только на каникулы, поэтому Алик до сегодняшнего дня её не видел. В этот раз она приехала на пятидесятилетие матери, которое праздновалось, как она говорила, или отмечалось, как говорила Анна Ивановна, в ночь под новый год. Алик знал об этом знаменательном событии, участвовал в его подготовке, наряжал ёлку, развозил пригласительные билеты, и только о Веронике ничего не знал. Нет, он знал, конечно, что у Анны Ивановны есть два сына и дочь, знал также, что ей девятнадцать лет, видел даже её на фотографиях в комнате Анны Ивановны, но они не произвели на него никакого впечатления. А вот то, что он увидел, лёжа на спине в спортзале, его потрясло. Он испытал точно такое чувство, как и тогда в школе, когда ему было одновременно и приятно от увиденного, и стыдно настолько, что навсегда пропала охота заглядывать под юбки… Он и не заглядывал, по крайней мере, до сегодняшнего дня… Ёлку нарядили у бассейна, столы накрыли в смежной комнате. Поздравить Анну Ивановну с днём рождения явился весь штаб дивизии, в сопровождении своих жён, большинство из которых к этому времени Алик успел обслужить. Видя такой контингент, он хотел отпроситься у Анны Ивановны, но она лукаво сказала: — А как же твоя теория о парикмахере и враче? Мне кажется, твоё жизненное кредо не позволит тебе смущаться в нашей компании. Алик и не смущался. Покраснел до ушей он только тогда, когда Вероника подошла к нему, и попросила отца представить её «этому симпатичному солдатику». — Мой денщик, — лаконично отрекомендовал его генерал. — Вероника. Она пожала Алику руку. — Алик, — ответил он, и залился красной краской: перед его глазами вырисовалась волосатая задница генерала, потом серый передок генеральши с полысевшим лобком, тут же сменившийся на две стройные ножки, туго перетянутые вверху белыми трусиками… — Папа, где ты раздобыл эту прелесть? Если у вас все такие защитники Отечества, то я начинаю беспокоиться за его безопасность. И фразой, и интонацией голоса, Вероника повторила свою мать, отчего Алик покраснел ещё сильнее. Надо взять себя в руки. Это никуда не годится, подумал он. Но, начав понемногу успокаиваться, он обвёл взглядом комнату, и его охватил ужас: то, что взгляды всех присутствующих были обращены на него, было понятно, почему: на их глазах раскручивался роман генеральской дочери с его денщиком. Но среди этих «всех» были и генерал, и его жена, и те девять женщин, с которыми Алик по очереди имел интимную связь, не по одному разу, да ещё за деньги… Увидев их всех вместе в одной компании одновременно, и мысленно сравнив, он понял, почему все они платили ему по-разному,… и больше всех генерал: каждый из них знал свою «цену»! Поймав себя на мысли, что слишком долго разглядывает подружек генеральши, Алик прижал ладонями пылающие уши, и выбежал из комнаты. Гулянка затянулась до утра. Некоторые гости разъехались, другие разместились отдыхать, где придётся: в креслах, на раскладушках, на кроватях и диванах, по пять-шесть человек. Преферансисты спали прямо за столом. Алик пришёл в дом из хозблока в десять часов, увидел эту картину, и удалился. Гости разъехались после обеда. Генерала забрали с собой, а на даче осталась Анна Ивановна, заваленная цветами и подарками, и Вероника, которая, вопреки обычаю, отказалась ехать с отцом на городскую квартиру. Солдаты убрали столы, вымыли полы, навели прежний порядок и блеск. Алик собрался с ними уходить, но Вероника его задержала: — Помоги открыть мою комнату. Второй этаж не отапливался, в комнате было холодно, и Алик включил электрический камин… Несколько раз он порывался уйти под различными предлогами, но всякий раз Вероника приводила убедительные контр доводы, вновь и вновь вводя его в краску, и он оставался. Вероника будто поставила перед собой цель соблазнить его, и упорно претворяла её в жизнь. Алик знал, понимал, что ему не надо приводить никаких доказательств, не надо выслушивать никакие контраргументы, надо просто встать и уйти, но сделать он это не мог, у него на это не было сил. Всякий раз, когда он порывался встать, а Вероника уговаривала его остаться, он, даже не слушая её, не слыша её голоса и не понимая, о чём она говорит, не уходил, не мог уйти, потому что перед его глазами всплывали белые трусики, туго обтягивающие её бёдра. Он готов был отдать остатки своей жизни только за то, чтобы ещё раз бросить взгляд под её белоснежное бальное новогоднее платье. За последнее время он вволю насмотрелся на трусы разного цвета и размера, ему приходилось и снимать их, и надевать, но то была работа, и никаких эмоций она у Алика не вызывала. Здесь же было нечто другое, в чём он ещё пока до конца не разобрался. И когда Вероника подошла к нему, открыла свой влажный рот, и прильнула к его устам своими горячими губами, он, не любящий целоваться и обниматься, всех в этом убеждавший, жадно набросился на неё, целовал её губы, щёки, нос, шею, глаза, уши, вновь и вновь пытался поймать её губы, но Вероника сама беспорядочно хватала своим ртом его щёки, уши, нос, шею, смеялась истерическим смехом, заражая Алика, он тоже смеялся без причины, они бесконечно долго исполняли этот безумный танец поцелуев, пока не слились в одно целое существо, рухнувшее со звериным криком на пол, и в изнеможении застывшее в обессиленной, неестественной позе. — Я люблю тебя… люблю твои геракловы плечи, твои мощные бицепсы, твои губы… руки… всего тебя, но больше всего я люблю смотреть, как ты краснеешь, я люблю тебя больше всего, больше жизни, — лёжа на спине, и, глядя в какую-то точку на потолке, говорила Вероника. В её словах не было ни страсти, ни убедительности, ни, тем более, любви, и посторонний наблюдатель сразу же определил бы, как сильно она его «любит». Но Алику впервые так объяснялись в любви, да ещё такая девушка, и он принимал её слова за чистую правду: — Нет, это я люблю тебя больше жизни, когда я впервые увидел твои ноги, меня пронзил электрический ток, со мной никогда такого не было. «Ещё бы», — подумала Вероника, — «задрать над лицом ноги, наступить на грудь, показать, что там под юбкой — это безотказный приём, ещё никому после этого не удавалось от меня ускользнуть, тем более этому, беспрестанно краснеющему, солдатику», а вслух сказала: — Ты сама прелесть! Трудно сейчас найти парня, который в двадцать лет ни разу не был с женщиной. Только после этих слов Алик протрезвел от любви. Он понял всю низость, пошлость и подлость своего поступка. Зачем он соблазнял эту невинную девушку? Так ли уж была необходима ему эта любовь? Жил себе человек нормально, жильё имел приличное, еда хорошая, женщин навалом, деньги на машину начал копить… А что теперь? Ежу понятно, что оставаться здесь он больше не сможет… А где сможет? Куда его генерал спровадит? Под колёса грузовика? И как он посмотрит ему в глаза? А генеральше? Впрочем, такие мысли уже были у него после того, как он изменил генералу с его женой, и ничего, обошлось… Вероника поняла его молчание по-своему: — Тебя смутило то, что я не девушка? Да? Признайся! Ты хотел первый раз побыть с девственницей? Для тебя это важно? Скажи, не молчи, я хочу это знать, — она потрясла его за могучие плечи. Алик об этом даже не успел подумать. Откровенно говоря, ему было на это наплевать: девственница, не девственница, он толком не знал, что это такое, и какая между ними разница. А что он знал, так это разницу между генеральским задом и передком его жены… А тут ещё вмешалась дочь… Будто сговорились! — Ну, говори же, говори, — нетерпеливо топнула ножкой Вероника. — Я в этом не разбираюсь, поэтому мне без разницы. А испугался я своей любви. Со мной такого раньше никогда не было. И я не знаю, как мне теперь быть. Про любовь в уставе ничего не написано… Генерал узнает — сразу выгонит. — Папа? Он меня любит, и сделает так, как я скажу. Ты у меня не первый, он это знает, и простил меня. Простит и во второй раз. Тем более что мы поженимся. «Этого только не хватало», — подумал Алик. — Всё равно, я его подвёл. — Знала бы ты — как! — Не понимаю, как это произошло… И Анну Ивановну подвёл. — Вот её действительно подвёл, так подвёл, у неё сейчас заканчивается цикл, и не сегодня, так завтра, она пригласит меня к себе. — Они были для меня, как родители, а я… — Они и будут для тебя родителями, когда мы поженимся. Ты ничего плохого не сделал, напротив, доставил мне удовольствие. — Если бы только тебе! — Всё сделала я сама. Ты ни в чём не виноват, я скажу им это, они поверят. — Ещё бы не поверили, ведь и они всё делали сами! — Дай мне прийти в себя. Я не хочу больше краснеть на людях. Ты уедешь, а мне здесь оставаться дослуживать. Не говори им сейчас ничего. А то отец выгонит меня. Ты приедешь, а я уже буду в части, а, может, и в другом округе. Алик пришёл в себя, наметил план действий, и начал его осуществлять: — Когда у тебя сессия? — Завтра я уеду, но через две недели вернусь, и всё им расскажу. — Пожалуй, так будет лучше, — обрадовался Алик тому, что у него в запасе будет две недели, за это время он что-нибудь придумает. — Только ты им без моего согласия ничего не говори, — предупредил он Веронику. Но Вероника не приехала ни через две недели, ни через два месяца. Может, это произошло случайно, а, может, генерал что-то заподозрил, но её включили в группу отъезжающих в Германию студентов, и их встреча была перенесена на лето. 2. С отъездом Вероники Алик продолжал чётко выполнять свои обязанности. Анна Ивановна ничего не заподозрила, и относилась к нему по-прежнему с нежностью и лаской, по-матерински, за исключением тех мгновений, когда бесстрастно подставляла под его мужское достоинство свои женские принадлежности. Уже на второй день после отъезда Вероники, Алик хладнокровно исполнил свои обязанности самца, и даже при этом философствовал про себя о том, что Анну Ивановну он ни за что не стал бы обнимать да целовать, но ему с ней было приятно, а Веронику он чуть не зацеловал до смерти, а вот было ли ему с ней приятно, вспомнить не мог. Что касается генерала, то отношения с ним Алик считал чисто уставными, его желания выполнял с особенным усердием, делал всё возможное, чтобы облегчить его страдания, и только благодаря изобретательности генерала, и трудолюбию Алика, ему всегда удавалось доводить его до оргазма. Но два вопроса мучили Алика: случайно … ли то, что он спит со всей генеральской семьёй, и, если между ними нет сговора, то, как поведут себя Ростислав Вячеславович, Анна Ивановна и Вероника, когда всё узнают? Он по-прежнему, два-три раза в неделю, передавал приветы подругам, они исправно платили ему по раз установленной таксе, и, поразмыслив над происшествием с Вероникой, он пришёл к выводу, что оно никак не повлияло на его судьбу: инцидент с ней не выпадал из общей обоймы образа жизни Алика. Но из обоймы неожиданно выпал другой инцидент: в конце зимы у Алика произошёл первый прокол. Генеральша пригласила его в спальню, но как он ни старался, у него ничего не получилось. Накануне он был у генерала, который за сотню промучил его часа три, на обратном пути зашёл к подруге, и вот результат! Про генерала Анна Ивановна не знала, и Алик решил свалить всю вину на подругу: — Вы сами вчера посылали меня в город. Знали, что заканчивается цикл, надо было не посылать! — Ты мог! Я же видела, чувствовала, у тебя была эрекция, ты мог, но не захотел! А в город я тебя посылала и в прошлый раз, и раньше, и всегда у тебя получалось. Не сваливай на меня свою вину, — и она расплакалась, как маленький ребёнок. Алик впервые по отношению к ней решил проявить нежность, ему стало жаль её, он развёл пошире руки, пытаясь обнять её, но она прогнала его: — Уйди, пожалуйста. Оставь меня одну, — и оттолкнула его, как делала это, когда была удовлетворена им. Алик впервые испытал такой позор, и не на шутку испугался. Он слышал о таких провалах, мужчины после этого и стрелялись, и топились, а, сколько из-за этого разводов, так, говорят, каждый второй… Но на следующий день он ублажил генеральшу, она осталась им довольна, но всё-таки дала совет: — Тебе надо хорошо питаться. Забудь про казарму хозблока, будешь обедать со мной. «Она даже не знает, что солдаты принимают пищу не в казарме, а в столовой», — подумал Алик. — И вот, на, возьми, почитай. Вреда не будет, а польза несомненная, — добавила она. Это было зачитанное до дыр, ротапринтное издание какой-то индийской брошюры, много там было разной ерунды, неприемлемой в наших условиях, по ней любить, так больше ничем не надо заниматься, но один момент Алика заинтересовал. В брошюре давались упражнения, позволяющие продлевать эрекцию до бесконечности, «сколько позволит сердце», и он начал осваивать эти упражнения. С мочеиспусканием у него проблем не возникло, он быстро научился дробить этот процесс и на десять порций, как там предлагалось, и на двадцать, и даже на тридцать. Этими мышцами он и раньше пользовался, знал, как ими управлять, и теперь только напрягал их, и отпускал, по десять раз подряд, по несколько раз в день. А вот втянуть в себя яички, он никак не мог, это упражнение у него не получалось. А оба эти упражнения надо было делать одновременно, несколько раз в день. Узнав об этом, опытная Анна Ивановна помогла ему, приложив к яичкам кусок льда из холодильника. Они самопроизвольно втянулись куда-то вверх, и Алику осталось только уловить, какие мышцы при этом сработали. Чем были хороши эти упражнения, что выполнять их можно было в автобусе, в трамвае, на остановке, — в любом месте, не вызывая никаких подозрений у окружающих. Через три месяца интенсивных тренировок Алик мог, задерживая семяизвержение, продолжать половой акт по два-три часа и более, причём повторять его хоть каждый день, и даже несколько раз в день. Подруги Анны Ивановны были от него в восторге. Как она объяснила Алику, с ума они сходили сразу после окончания меноцикла, поэтому и накладки получались, когда ему надо было быть в один день в двух местах. Но теперь он был застрахован от проколов. А та дама, которая держала Алика по три часа, теперь, чувствуя его неугасимую силу, проводила с ним весь день, и платила по сто пятьдесят рублей. Лишь одна подруга не нравилась Алику, и он сказал об этом Анне Ивановне: — Она развратница. — И в чём же состоит её разврат? — полюбопытствовала Анна Ивановна. — Она заставляет целовать… и не только в губы… — несмело сказал Алик, и посмотрел под роскошный живот Анны Ивановны. Дело в том, что дама та и раньше целовалась с ним, но Алик старался не обращать на это внимание. Она колола его своими жёсткими усиками, вдыхала в его рот гнилостный запах больных зубов. А однажды схватила за оба уха, и притянула его голову к себе между ног. Алик вырвался, но она дала ему сто рублей, и он вынужден был её терпеть. Но после того как Алик поцеловался с Вероникой, он уже не мог подставлять свои губы под чужие поцелуи, это стало ему противно. Да и верность хотел сохранить, хотел оставить что-то такое, что было бы только между ними. Кажется, он начал понимать преимущество многожёнства: в гареме можно с одной целоваться, с другой обниматься, с третьей спать… — Но ведь целоваться — это нормально для всех мужчин, кроме тебя! — сказала Анна Ивановна. Видя, что подобными аргументами ему не отделаться, он решил идти до конца: — Она не только туда заставляет целовать, но и с другой стороны… там, где не положено. — На женском теле нет таких мест, куда не положено целовать. Она подошла к трюмо, выдвинула ящик, достала книгу: — На, почитай. Здесь ты найдёшь ответы на все свои вопросы. Алик добросовестно проштудировал учебное пособие по французской любви, и вернул со словами: — Может, это и правильно, только не для меня. Я могу делать только то, что могу. Вы же не просите парикмахера делать вам массаж. — Массаж — нет, но причёски он знает все, можешь в этом не сомневаться. Так что, пример твой неудачен. Но ту подругу Анна Ивановна, видимо, предупредила, больше она к Алику с экзотической любовью не приставала. Генерал появлялся на даче редко, в контакт с Аликом не вступал, сюсюкал с женой, называл её Пупсиком, и Алик не верил, что такая мямля может командовать войсками. Но, по слухам, с подчинёнными он был строг до жестокости, снимал кожу до костей, наказывал безжалостно и дивизия, в которой он был начальником штаба, по всем показателям числилась в передовых. В том, что генерал ничего не знал о его связи с Вероникой, Алик был уверен. Но когда он, уезжая с дачи, хлопал Алика по плечу, ласково смотрел в глаза, и наставлял не обижать Пупсика, Алика начинал мучить вопрос: знает ли он о его отношениях с женой, или нет? И как поведёт себя, когда узнает? Всё также будет называть её Пупсиком, или пустит пулю в лоб? Оба эти варианта, по мнению Алика, были вполне вероятны… И будет ли также ласково смотреть в глаза Алика? В пистолете не одна пуля… В том, что солдатам хозвзвода было всё известно, Алик не сомневался. Прямо ему об этом никто не говорил, но косые взгляды, намёки, провокационные вопросы, — были. Успокаивая себя, Алик относил их на счёт своих обязанностей подтиральщика генеральшиной задницы. Неужели, думал он, солдаты допускают мысль, что я сплю с ней? Тем более они не допустят мысль, что я переспал с Вероникой… Поговаривали, что прежнего денщика генерал уговаривал остаться на сверхсрочную службу, да почему-то не уговорил… Ему, наверно, надоело ублажать генерала с генеральшей… Вот бы с ним поговорить на эту тему! А Вероника? Знала ли она его? И спросить ни у кого нельзя… Исходя из имеющихся фактов, генерал должен бы знать о его отношениях с Анной Ивановной… Но, с другой стороны, если он не дурак и не маразматик, неужели поверит, что двадцатилетний солдат спит с его старухой? Вон перед Вероникой я один раз покраснел, и он тут же её упрятал… заподозрил неладное… А, может, и не заподозрил, и в Германию её направили от института? Но с ним же я сплю, это он может допустить… Нет, лучше об этом не думать, с ума сойти можно… Алик обладал одним хорошим качеством, позволяющим … ему легко жить: он умел думать так, как ему было нужно! Потом, когда-нибудь, всё станет на свои места, может, будет плохо, а может и хорошо, что прежде времени волноваться! А сейчас свой образ жизни он считал вполне нормальным. Ему нравилось, что женщины были чистенькие, аккуратненькие, с изысканными манерами, безукоризненно одеты, не развратны, не ревнивы, не завистливы, не любопытны. Они никогда с ним не сплетничали, а если разговаривали, то только на отвлечённые темы. И за работу платили, не стесняясь и не отводя в сторону глаза… Да, он считал, что это его работа. И в их поведении он не видел никаких отклонений. Не отворачивается же дама, когда платит массажисту или парикмахеру! А он приходит к ним точно по графику, как и они, только они — в свои дни, а он — в свои. И даже когда Анна Ивановна заболела, он не нарушал своего графика, всю ночь находился у её постели вместо сиделки, а днём отправлялся на адрес. И только Анна Ивановна, окончательно выздоровев, привязала его на три дня к себе, «до окончания другой болезни»: она боялась, что у него не останется на неё сил… И генерал не рвал его задницу, как это делали другие, а подставлял свою, да ещё платил за это, как за работу… А в очередной приезд он предложил Алику остаться на сверхсрочную службу: — Мой Пупсик привязался к тебе, я даже представить не могу, что с ней будет, когда ты нас покинешь. «Всё-таки, нас», — подумал Алик и сказал: — Мне ещё год служить. — Ну, это можно устроить. Об этом предложении генерала Алик сказал Анне Ивановне. — Это я его попросила. Нам будет тебя не хватать. «Она так и сказала «нам», — предоставив Алику самому разбираться в том, кого она имела в виду: подруг? генерала? Веронику? — Мне ещё год до демобилизации, всё может случиться, успею вам надоесть… И потом, когда-то ведь и жениться надо, — решил прозондировать почву Алик. — Кто говорит, что не надо? Останешься на сверхсрочной службе, нацепишь лычки старшины, довольствие будешь получать, квартиру дадут, женишься. У Ростика всё это просто делается. — А как же эти мои поручения… пакеты, — поинтересовался Алик, заведомо зная, что месячное денежное довольствие старшины он сейчас получает за один день. — Молодой человек меняет свои жизненные принципы прямо на глазах? Ну, а если женится массажист, парикмахер, врач, они что, меняют профессию? Твоя профессия не лучше и не хуже других, зачем её менять? Так и будешь работать… Такого цинизма Алик не ожидал даже от генеральши… А что, если и генерал скажет ему то же самое? Его бросило в холодный пот, по спине пробежал озноб: у него возникла коварная мысль прямо сейчас, вот тут, спросить её, как она относится к тому, что Алик, помимо обслуживания генеральши и её подруг, трахает в жопу генерала, по пути трахнул их дочь, и хочет жениться на ней. Дадут ли они ему на это своё согласие, и если да, то оставят ли его на прежней «работе»? Разумеется, ничего этого он не спросил. Мечта стать водителем грузовика, чтобы подвозить попутчиц, давно выветрилась из его головы, её сменила другая: заиметь собственную машину. Он уже и деньжат подкопил немного, и генерал обещал подарить Волжанку… Если так дальше пойдёт… если его отпустят… если не оставят на сверхсрочной… и если все эти «если» не перечеркнёт что-либо другое… Между тем дом подготовили к весне, к генеральше вновь стали наезжать подруги, и в один прекрасный день начался переполох: на каникулы приезжает Вероника! Раньше она игнорировала предложение матери пожить лето на даче, уезжала то в стройотряд, то в дом отдыха, то в турпоход, а теперь вдруг стала послушной дочерью, и пообещала провести на даче всё лето. Все бегали в радостной эйфории, и только Алик не мог сообразить, хорошо это для него, или плохо. После долгих зимних рассуждений он пришёл к выводу, что о женитьбе на Веронике не может идти речи. В чувствах своих он разобрался, понял, что её не любит, и никогда не любил, а тот единственный порыв любовью считать нельзя, вон, сколько за зиму у него было таких порывов, следовательно, и встречаться он с ней не должен, это грозит двойным скандалом: и с её стороны, когда она узнает о его «работе», и со стороны Анны Ивановны, для которой это будет непоправимым ударом, и может окончиться инфарктом… Не говоря уже о генерале, который может просто застрелить его, и дать команду Пантелееву закопать труп в огороде… Об остальных старушках Алик даже не думал, они для него были неодушевлёнными дырочками, в которые он, за определённую плату, вставлял свой стерженёк… Что-то вроде банкомата, или аппарата газводы. Может, Алик так себя настроил, а, может, он и в самом деле пережил свои страданья, но Вероника, приехавшая с модной короткой стрижкой, и в брючном костюме, его разочаровала. Увидев её, он вдруг понял, что всё это время перед его глазами стояло не лицо, не груди, не руки, а верхняя часть ног, обтянутых белыми трусиками. А её джинсы отличались от солдатских брюк только цветом, и не возбуждали у Алика ни восторга, ни влечения. Нет, Вероника была, безусловно, красива, стройна, хорошо целовалась, она выигрывала у подруг Анны Ивановны по всем параметрам, но этого было мало для того, чтобы из-за неё потерять всё, что он сейчас имеет… Она хотела поцеловать Алика, но он упредил её движение, протянув руку, и сухо сказав казённую фразу: — Здравствуй. С приездом. Как сессия? Вероника правильно поняла его, в том смысле, что пока рано афишировать их отношения, и весело ответила в тон ему: — Здравствуй. Спасибо. Сдала. — Вот это по-нашему, по-военному, — похвалил их генерал. — Кто, откуда, куда и зачем? — Солдат из казармы в кабак за вином! Это по-нашему! К счастью, Алика позвала Анна Ивановна, и он ушёл в её комнату, не успев покраснеть… Благодаря своим стараниям, с Вероникой он не встретился до позднего вечера. Он и в казарму ушёл бы, не поговорив с ней, но Вероника, весь день промучившись предчувствием свидания с ним, выследила его, перехватила у двери, и затянула на второй этаж, в свою комнату. Будучи страстной, до безумия темпераментной натурой, она набросилась на Алика, как и в тот раз, со своими горячими поцелуями, одной рукой гладила его, обнимала, ласкала, а другой пыталась снять с себя джинсы, расстегнуть его брюки, и не прекращала обжигать его слух нежными, многообещающими словами. В отличие от прошлого раза, теперь Алик голову не потерял, слушал Веронику внимательно, и в её обещаниях ничего, кроме угрозы в свой адрес, не услышал, ибо, обещание завтра же объявить маме и папе о предстоящей свадьбе, иначе, как угрозу, он не воспринимал. Говорить ей что-либо было бесполезно. Её ничто не могло остановить, ну, разве что, если бы Алик сказал, что он уже почти год, как спит с её отцом и матерью. Используя своё мужское обаяние и умственные способности, он добился от неё двух маленьких уступок: Вероника отпустила его спать в казарму, и пообещала не говорить родителям о предстоящей свадьбе, пока он не даст ей на то своё согласие. Она любила Алика, была уверена, что и он её любит, считала, что она для него является наилучшим вариантом, а то, что она досталась ему не девственницей, он сам сказал, что это пустяки, и она не понимала, что может воспрепятствовать их свадьбе. — Мне ещё год служить, — лепетал Алик. — Папа имеет право разрешать солдатам жениться при определённых обстоятельствах. Эти обстоятельства налицо: зимой я забеременела от тебя! — Ты долго думала? — Я не хотела тебе говорить, надеялась, что ты и так на мне женишься, а ребёнок будет сюрпризом. Но ты вынудил меня признаться. Всё-таки Алику удалось уговорить её помолчать некоторое время. Ему надо было собраться с мыслями, принять решение. Каникулы только начались,… впереди всё лето, успеем и сказать, и свадьбу сыграть. Он надеялся на чудо, которое произойдёт, и благодаря нему разрешатся все его проблемы. Оно и произошло, но пришло не с той стороны, откуда его ждал Алик. Несмотря на пребывание в доме Вероники, Анна Ивановна не изменила график работы Алика, и он продолжал навещать её подруг, как и прежде, по три раза в неделю. Вечера он проводил с Вероникой, лгал ей, что занят армейскими делами, а поскольку он каждый раз с избытком удовлетворял её ненасытное тело, то и подозрений с её стороны никаких не было. Всё-таки, тренировки по индийской книжке давали о себе знать. Анна Ивановна тоже, как обычно, в свой срок приняла его в своё лоно. Необычное началось позже, когда у Алика, при мочеиспускании, начались рези. Он сразу понял, в чём его проблема, и только не мог вычислить, от кого к нему пришла беда. После того, как Анна Ивановна познакомила его со всеми своими подругами, и предупредила, чтобы у него на стороне не было контактов, он держал данное ей обещание, и кроме её адресов, никого не посещал. Не будь Вероники, он бы смело сказал Анне Ивановне о своей болезни. Но у него были сомнения, которые можно было разрешить, только проверив всех его пациентов, включая генерала. А что, если все они больны? Но и у Вероники он не мог спросить: тогда надо было ей признаться, что у него были контакты на стороне… Всё же, с ней ему было говорить проще всего, и он задал ей вопрос: — У тебя в Москве есть парень? — Я что, такая страшная, что, кроме тебя, на меня никто не глянет? — Ты с ним спала? — Я думала, мы об этом договорились, раз и навсегда. — Я не то имею в виду. Во мне говорит не ревность, и не любопытство. Вопрос чисто медицинского плана. — И в чём заключается твой вопрос? — У меня закапало с конца! — зло ответил Алик. — А ещё, кроме меня, у тебя кто-нибудь есть? — спросила Вероника после долгой паузы. Алик ждал этого вопроса и сразу ответил: — На даче нет ни одной женщины… А я мужчина с нормальной сексуальной ориентацией. Он понял, что попал в точку. Вероника надолго замолкла, что-то соображала, готовила ответ. Алик её не торопил. В конце концов, для его предприятия будет лучше, если всё пошло от неё. Во-первых, с ней сразу можно будет порвать, раз и навсегда. О какой женитьбе может идти речь, если невеста наградила жениха гонореей! Во-вторых, Алик может свалить вину на любую из подружек Анны Ивановны, и ему поверят. И если всё так и произойдёт, то конфликт удастся замять, о связи с Вероникой Анне Ивановне можно будет не говорить… — Это Жека, — после долгого молчания, призналась Вероника. — Я предполагала, что этим кончится. Он хотел жениться на мне, я, было, согласилась, но когда забеременела от тебя, ему отказала. У ребёнка должен быть настоящий отец… Жека пообещал отомстить… А перед отъездом я с ним переспала. По глупости. Уж очень он меня уговаривал, только теперь поняла, почему. Он перетрахал всех девушек курса, видно, от кого-то подцепил, и решил наградить меня… А я, дурочка, ему ещё про тебя рассказала… Теперь я ему устрою весёлую жизнь! Он у меня попляшет. Полетит из института, как птенчик! — Ты не о том говоришь! Тебе срочно надо лечиться. — В этом вонючем городишке, где меня знает каждый солдат, я лечиться не буду. Завтра же уеду в Москву. А тебе придётся выкручиваться самостоятельно. Как-нибудь отмажешься, не упоминая моего имени. Что-нибудь придумаешь. А там видно будет… На всякий случай, помни, что под моим сердцем бьётся твой ребёнок. У Алика пол горы свалилось с плеч. Пол, потому что ещё предстоял нелицеприятный разговор с Анной Ивановной. Следующим утром она сообщила Алику «новость»: — Вероника срочно уехала в Москву. Что-то там стряслось с её парнем. — У меня для вас есть новость похуже! — Что может быть хуже? Я уже пять лет одна живу на даче, один раз дочь согласилась провести со мной лето, и то не сдержала слово… Она тебе ничего не говорила? — Мы с ней на такие темы разговоры не вели. А новость у меня действительно не из приятных. У меня гонорея. Анна Ивановна опустилась в кресло. Свои телеса она не смогла втиснуть между подлокотниками, присела с краю, одной ягодицей, и Алик вспомнил, что уже говорил ей, чтобы она купила себе югославскую «Аббу», как у жены начальника строевой части, там кресла шириной в метр… Несколько минут она сидела молча. Потом спросила: — Ты точно в этом уверен? — Думаю, да. — Когда это началось? — она ещё, видимо, надеялась проскочить мимо этого несчастья. — Заподозрил три дня назад. Убедился сегодня. — Значит, я тоже… У тебя были контакты на стороне? Алик хотел сказать — только с генералом, и с твоей дочкой, но в последний момент перефразировал свою мысль: — С солдатами? — Ты часто бываешь в городе… — Моей вины в этом нет. — Понятно… Но не ветром же задуло. Алик успокоился. Он ожидал бурной реакции, упрёков, скандалов, криков. Но Анна Ивановна отреагировала спокойно, как и следовало отреагировать в ситуации, когда десять женщин завязаны на одного мужчину: — Это Клара Сергеевна. Только она способна на такую подлость! Когда ты был у неё? — Я и вообще не знаю, кто она такая, тем более — когда был у неё. — Самая худенькая из нас. Теперь Алик её вспомнил. Это она заставляла его совершать развратные действия со своим телом. А они её недолюбливают за то, что не такая толстая. Если вина падёт на неё, то так ей и надо! — Она развратница, — сказал Алик. — Не беспокойся, это её последняя шутка. — Хороши шуточки, — сказал Алик, решив поддержать Анну Ивановну, и помочь ей укрепиться в её мнении относительно вины Клары Сергеевны. — Она совала мой член во все свои дырки, заставляла одновременно и резиновый всовывать, и ещё у неё с моторчиком есть, на батарейках, а мне надевала электрическое влагалище, и говорила, что ей всё равно мало, и хочется ещё чего-нибудь. Говоря это, Алик мало что привирал. Клара Сергеевна, единственная из подруг Анны Ивановны, которая не вняла её предупреждениям, и к приходу Алика наряжалась, то в кожаный бюстгальтер с прорезями на сосках, то в плавки с дырочками спереди и сзади, то в пластинчатые трусы с множеством иголок, которые в кровь царапали Алика, а иногда и вообще встречала его обнажённая. Она надевала Алику презерватив с усиками, себе вводила теннисный шарик на ниточке, предлагала Алику вшить в крайнюю плоть жемчужину, и возмущалась, что он не восхищается её изобретательностью. Она по пол дня мучила Алика, и он уползал от неё, чуть ли ни на четвереньках. Каждый последующий оргазм у неё происходил всё ярче и ярче, и наивысшего наслаждения она достигала после двадцати — тридцати обычных оргазмов. От её забав никакого удовольствия Алик не получал, напротив, он подметил, что получает удовольствие только после длительного воздержания, что случалось крайне редко, а после Клары Сергеевны, он два-три дня не мог дотронуться до своего органа, так он был замучен, потому и решил отыграться за это на своей насильнице. Единственное, что Алик приписал ей со зла, так это виденные у генерала искусственные женские и мужские гениталии. Услышав эти новости о своей подруге, Анна Ивановна возмутилась: — Ты должен был мне рассказать об этом раньше! — Но я никому никогда ни о чём не рассказываю! «Она и про Ростика будет меня ругать, что не рассказывал», — подумал Алик. — Всё, забыли об этом…. Мы её исключим из нашего клуба. Вот оно что, у них, оказывается, клуб… Интересно, являюсь ли я членом этого клуба? Нет, не так, единственный ли я мужчина в их клубе? Судя по их аппетитам — нет. Алик вспомнил, что не раз встречал у подруг Анны Ивановны молодых парней, считал, что они парикмахеры, маникюрщики, массажисты, а теперь ему пришла в голову мысль — только ли? — Что мне делать? — спросил он, окончательно успокоившись: пока всё шло хорошо. — Скажи Пантелееву, что надо в госпиталь. Он тебя отправит. Там прикинешься простачком, тебе это не трудно… Если, не дай Бог, обнаружат гонорею, укажи на Клару Сергеевну. Остальных я предупрежу. Запомни: больше ты ни с кем не общался! — Меня предупреждать не надо. Но вам всем необходимо лечиться. — Это не твои проблемы. Твоя задача — вылечиться, и вернуться назад! Клара Сергеевна была женой командующего дивизией, вела себя соответственно должности мужа, поэтому её все не любили и, не задумываясь, свалили на неё вину. Алику это было на руку. Оставался маленький нюанс: как она будет себя вести, если, кроме Алика, ни с кем не имела контакта? Может, даже и с мужем не переспала… С мужем… Ведь мужья их не такие рохли, как Ростислав Вячеславович, наверно, иногда спят с жёнами, и не только со своими… Бог мой! А вдруг и генерал тоже? Ну, да, я и с ним был после приезда Вероники. А вдруг и он подцепил заразу? Вот скандал будет! Эта мысль испортила Алику настроение. Он зашёл к Пантелееву, и попросил направление в госпиталь. — Уже? — сказал свою сакраментальную фразу Пантелеев, и Алик вдруг понял, почему Анна Ивановна так спокойно отреагировала на сообщённую им новость: видимо, не первый раз их забавы заканчиваются подобным образом, если даже Пантелеев, и тот не удивился, знал заранее, что всё именно так и закончится. Он молча выписал Алику продовольственный аттестат и сопроводительную бумагу… Как Алик и ожидал, реакция ГН оказалась положительной, и от него сразу потребовали назвать контактёра. Он назвал адрес и имя Клары Сергеевны, честно признавшись, что фамилию и место работы не знает. Верить ему никто не хотел. Ни тому, что не знает фамилию, в это, как раз, поверили сразу, а не поверили в то, что он имел контакт с женой самого командующего дивизией! Доложили начальнику госпиталя. Тот был осторожен, и не посмел без санкции генерала взять у его жены мазок на ГН. Командующий санкцию дал, потому что у самого уже капало с конца. Несмотря на то, что подруги Анны Ивановны без всяких анализов втайне от мужей вводили ударные дозы пенициллина, скандал всё равно разразился грандиозный. Весь комсостав дивизии, со своими жёнами, оказался в госпитале. Анна Ивановна первая провела курс лечения, и оказалась вне подозрений. И Ростислав Вячеславович, вовремя предупреждённый Аликом, также умудрился пролечиться инкогнито. Судьбе было угодно распорядиться так, что главные организаторы этой беспрецедентной акции остались в стороне. В процессе дознания следователь военной прокуратуры без особого труда вышел на Алика. Первое решение было — судить судом военного трибунала! Но, оказалось, нет таких статей, чтобы осудить солдата, переспавшего с женой генерала по её согласию. Можно осудить за драку, за самовольную отлучку, за нарушение устава, за невыполнение приказа… Но Алик ни с кем не дрался, в самоволку не ходил, приказы выполнял беспрекословно, точно и в срок, устав не нарушал… Сколько следователь ни листал свои книжки, ни в одной из них не было сказано, что можно судить за то, что солдат переспал с девятью офицерскими жёнами. Изнасилование отпадало само собой: каждому было ясно, что этот солдатик, с краснеющим по каждому пустяку личиком, не насильник, а, скорее всего, жертва истосковавшихся по сексу офицерских жён. Тут следователю было всё ясно. Сложнее было с выявлением зачинщика этой трагедии. Клара Сергеевна клялась, что, кроме Алика, ни с кем связи не имела, и подозревала своего мужа. Но он тоже клялся, что, кроме неё, давно ни с кем не был. То же самое заявляли и все остальные женщины так называемого «клуба». Оказывается, они свято блюли преданность клубу, и за всякую измену сурово карали. Тогда — кто? Вина падала на Алика, и ему надо было представить следователю новую кандидатуру. Алик упирался до последнего момента, и расколоть его поручили Ростиславу Вячеславовичу. Алик со страхом ожидал с ним разговора. Все эти прокуроры-следователи — пустяк. А, чтобы сохранить в тайне свои связи с Анной Ивановной и Вероникой, генералу надо нагло лгать, смотреть в глаза, и не моргать… — Тебе плохо жилось в моём доме? — устало опускаясь в кресло, спросил генерал. — Виноват, Ростислав Вячеславович, — несмело ответил Алик. — Я тебе не Ростислав Вячеславович, а товарищ генерал! — резко определил он дистанцию в разговоре. — Виноват, товарищ генерал! — стал по стойке «смирно» Алик. — Свою вину ты ещё не осознал, и вряд ли когда-нибудь до конца осознаешь. Любишь баб — женись на равной себе! Так нет, ему подавай жену командующего, не ниже! Почти все командирские жёны лежали в госпитале, это было известно самому последнему солдату в дивизии. И то, что мужья их больны — тоже. Но генерал говорил только о жене командующего… Не знать об остальных он не мог… Может, хотят замять дело, и он пытается помочь Алику, намечает линию его поведения, подсказывает правильный ход на следующем допросе? — Это Клара Сергеевна меня заразила. Алик, как учила Анна Ивановна, прикинулся дурачком. В том, что генерал упомянул только жену командующего, он усмотрел некую мудрость, и у него появилась надежда. Ведь если командующий дивизией, вместе со своей женой, лечится от гонореи, у начальника штаба открывается перспектива повышения в должности! Тут только надо умело действовать, ничего лишнего не говорить, чтобы не накликать беды. Надо вести себя правильно, а там Анна Ивановна что-нибудь придумает, и отстоит его перед мужем… — Ты что, хочешь сказать, что жена нашего командующего — блядь? Я допускаю, что её мог соблазнить такой красавец, как ты, но чтобы она пошла по рукам… Это ты, братец, переборщил. Сейчас ты мне скажешь правду, или я за себя не ручаюсь… Ты, верно, забыл наш уговор? Алик слушал, и не мог понять: серьёзно говорит генерал, или паясничает. Интуитивно он чувствовал, что генерал чего-то от него добивается, а вот чего — не мог сообразить. Впрочем, какая разница! Сейчас важно не это, а то, какое он примет решение. И не разобравшись в ситуации, он нагло заявил: — Кроме неё и вас, я ни с кем не был! — А вот это ты лжёшь! — жёстко рявкнул генерал с такой интонацией в голосе, что Алик вздрогнул, и побледнел. Вроде, обычные слова, но произнесенные другим тоном, они прозвучали так угрожающе, и произвели такое гнетущее впечатление, что Алик поверил, что генерал сможет командовать дивизией… Дивизией… командовать… Значит, я сказал что-то не то… Ну, да, чтобы иметь право командовать дивизией, он не должен трахаться в задницу… Но генерал не дал ему нащупать правильную нить разговора: — До этого момента я тебе верил. Надеялся, что скажешь правду. А после такого наглого заявления… Кто же заразил остальных восемь? Не ты? У Алика подкосились ноги. Так вот в чём заключается тактика генерала… Он припёр Алика к стене, и дальше отступать некуда. Надо собраться с мыслями, выиграть время, где-то рядом должно быть спасение! — Вы уверены, что хотите знать правду? — спросил он. Генерал понял двусмысленность вопроса, и взбесился: — Встать! Смирно! — скомандовал он генеральским голосом. Алик вскочил, как ужаленный, вытянулся в струнку…. За год жизни в этом доме он привык к ласковому обращению с ним и со стороны генерала, и, тем более, со стороны генеральши, не говоря уже о Веронике, и сейчас, в этой огромной, пустой комнате, наполненной многократно повторяемыми эхом криками генерала, чувствовал себя одиноко и неуютно. Он понял, что опять влип, сказал что-то не то, не знал, как себя вести, не мог нащупать правильную нить разговора. В отчаяньи, он повернул голову в сторону спальни генеральши, но генерал перехватил его взгляд: — Оттуда помощи не жди. Жена уехала в Москву к дочери. И моли Бога, чтобы у неё всё было чисто. Я видел, как ты пялил на неё глаза! Это конец! У Алика потемнело в глазах. Надеяться больше не на кого. Анна Ивановна ему не поможет… Кого он имел в виду, жену или дочь? Ну, да, Веронику, ибо на Анну Ивановну я глаза не пялил, она и так была моя. Это она на меня пялила… Алик был на грани обморока. Ему всё стало настолько безразлично, что он опустился в кресло, и прикрыл глаза. — Говори всё начистоту, продажная сволочь! — услышал он над своим ухом. «Что ему, в конце концов, хочется от меня услышать», — подумал Алик и решил идти ва-банк: — Я за собой вины не чувствую. Я думал, вы всё знаете. Организовала всё Клара Сергеевна. Анна Ивановна послала меня к ней с поручением, а она уложила меня в постель. Потом стала посылать меня к своим подругам. За это мне платили… Я на машину собираю… Это, можно сказать, мечта моего детства… — Ну, вот, теперь верю! А то пытался мне лгать. Да я тебя, сосунка, насквозь вижу. Алик понял, что попал колесом в нужную колею, и решил закрепить успех: — Это всё Клара Сергеевна виновата, честное слово. Я не хотел, а она угрожала, говорила, одно слово скажет мужу, и я окажусь в дисбате за изнасилование… — Что же ты, дурачок, мне не пожаловался? Я бы тебя защитил от этой жрицы любви! — Мне деньги были нужны… И ещё я боялся… Всё было бы хорошо, если бы Клара Сергеевна меня не заразила. Честное комсомольское, Ростислав Вячеславович, это точно она! А Анна Ивановна об этом ничего не знает. Генерал опустил пистолет, которым угрожал Алику, поставил его на предохранитель. У Алика страх отступил от сердца. — Вот так следователю всё и расскажешь. Всё, как было, честно, без утайки… Повторишь, как говорил сейчас мне. Понял? — Что тут непонятного? Расскажу всё, как вы велели. — Да не я велел, а так было на самом деле! Какой же ты у нас красавец! Девять командирских жён уложил в кровать! И я, старый дурак, под тебя свою задницу подставил… Ты хоть об этом не вздумай сказать… — генерал пристально посмотрел на Алика. — Объясни-ка ты мне, старому дураку, как можно любить таких старух? Алик хотел сказать — так же, как и тебя, за полста рублей — но не стал портить установившихся доброжелательных отношений: — Каких — таких? Вы их совсем не знаете! Они красивы лицом, умны, у них благородная душа, мудрый ум, богатый жизненный опыт, они многое знают, у них доброе сердце и масса других достоинств. Они чувствительные, хрупкие натуры, а вы поместили их в изысканно-богатые клетки, заперли там на многие годы, снабдив их, вместо любви и ласки, деньгами, тряпками, и продуктами, превратили их мозг в хранилище секретной информации государственной важности, душу — в некую атрофированную, покорную субстанцию, а тело — в кусок человеческого мяса, и после этого ещё смеете возмущаться… Чем, хотел бы я знать? Возмущаться надо плодами своего труда, а они здесь ни при чём, вина их лишь в том, что у них мягкое сердце, и они не осмелились вовремя послать своих мужей ко всем чертям, вместе с их командирскими должностями, и генеральскими погонами… Алик окончательно успокоился, и смирился с любым решением генерала, потому и перестал бояться его. Если не убил со зла, тем более не убьет в спокойной обстановке. И ещё Алик понял, что нужен генералу, как свидетель, который поможет освободить для него кабинет командующего… — Ну, философ, ничего не скажешь… Выходит, ты всех их любишь? — Я и сам не знаю… Не презираю — это точно. А любить… Может, и люблю, но какой-то не такой любовью. Скорее, мне их просто жалко. — Вероника, надеюсь, обо мне ничего не знает? Это ты ей не сказал? — Нет, не сказал. И Анне Ивановне не сказал. Им это знать не нужно. — Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? В двадцать лет ты шляешься по развалинам пятидесятилетней давности. Деньги ты их любишь, а не душу, и тем более — не тело! — Они тоже меня любят. Я в этом уверен. До меня они были совсем одиноки. Мужья постоянно в части… У детей свои заботы… Так получилось, что я скрасил их одиночество. Все они были для меня, как родная мать. Встречали, привечали, кормили, давали деньги на карманные расходы. Отличие было только в том, что иногда я вводил свой стерженёк в их дырочки. Какое тут преступление? Мы ходили друг за другом по кругу: массажист, парикмахер, маникюрщик, портной, доктор, я. И каждый за свою работу получал соответствующую плату. — Ну, сравнил! Массажист-парикмахер, портной-доктор. По-моему, твоя профессия с ними не стыкуется. Ты не портной, не массажист даже, ты… проститут! Точно, проститут. — Это, по-вашему. А как по мне, то моя работа ничем не отличается от работы других специалистов. Ну, скажите, кто будет бесплатно их ублажать? Я же им удовольствие доставлял, как, впрочем, и вам. — Нет, ты даже не проститут, ты сволочь! Тебе палец в рот не клади, сразу отхватишь всю руку. Придётся научить тебя правилам хорошего тона, — грубо оборвал его генерал. Алик понял его тактику: как только он говорил что-либо неугодное генералу, тот сразу переходил на грубый тон, находил в его высказываниях изъяны, и придирался к ним, пытался поставить Алика на нужный путь, не говоря прямо, чего он от него хочет: — Ты меня своими байками не задобришь. Суда, понятно, над тобой не будет. Судить не за что, да и скандала никто не хочет. Мы и так уже прославились на всю Армию. Из всего комсостава дивизии один я оказался не замешан в этом грязном деле. Командующего, понятно, снимут, даст Бог, назначат меня. Но в своём доме я больше тебя держать не стану. Нагадил ты мне в душу, хотя и допускаю, что без злого умысла, и не по своей вине. Завтра изложишь всё в письменном виде следователю, и оттого, что ты ему напишешь, будет зависеть твоя судьба. Смотри… доктор-массажист, не навреди себе… Алик, «честно и добросовестно, ничего не утаив», ответил на все вопросы следователя. Прощаясь, тот сказал: — Из-за тебя командующего от должности освободили. Хлопнуть бы тебя при попытке к бегству… Да кабинет у меня чистенький, не хочется марать твоей грязной кровью. Но ты, на всякий случай, побереги себя… В Армии разные случаи бывают. Генерал ждал Алика на даче. Он уже получил приказ о своём назначении, и был в приподнятом настроении: — Получи у Пантелеева документы, и отправляйся в распоряжение командира Энской части. Только не вздумай там умничать, он — не я, если пистолет из кобуры вытянет, назад не спрячет, использует по назначению… Из дома Алик вышел вялой походкой, но на газоне, от радости, сделал сальто с тройным кульбитом, потом перевернулся ещё несколько раз, пока не оказался у ног Пантелеева, которого чуть не сбил. — Ну, ну, — только и сказал Пантелеев. Алик получил документы, заехал в город, снял с книжки накопленные на машину деньги, и с группой солдат отбыл к новому месту службы. О Веронике он не думал, а Анна Ивановна, он был в этом уверен, по возвращении из Москвы, что бы она там ни узнала, генералу ничего не … расскажет, и что-нибудь придумает, чтобы вызволить его из плена. Главное сейчас — не падать духом! До места назначения его не довезли километра три. Дальше колонна пошла прямо, а Алику надо было идти направо, и его высадили на развилке. Он шёл по обочине, останавливая обгонявшие его машины поднятием руки. Легковые не останавливались, а в грузовых были заняты кабины. Когда ему показалось, что идущий на большой скорости Краз сбавил газ и свернул к обочине, он, видя, что кроме водителя, в кабине никого нет, смело шагнул ему навстречу. Но грузовик и не думал останавливаться, видимо, объезжал лежащий на асфальте булыжник. Водитель в сторону Алика даже не взглянул, и, скорее всего, не услышал, как, под бешено вращающимися колёсами тяжёлого грузовика, хрустнули кости молодого, красивого тела. Поездка в Москву для Анны Ивановны превратилась в настоящую муку. Вначале ей пришлось вынести неприятный разговор с мужем, который насильно заставил её уехать к дочери. Этот, первый за всё время их совместной жизни приказ, непонятно почему высказанный в такой жёсткой форме, не оставил ей никаких вариантов, чтобы уклониться от поездки. Во-вторых, Ростислав Вячеславович определил цель её поездки: узнать, не переспал ли Алик с Вероникой, и не заразилась ли она от него. Если у Анны Ивановны относительно Алика и Вероники никаких подозрений не возникало, то генерал был почти на сто процентов уверен, что «этот проститут не прошёл мимо нашего ребёнка». И если это действительно так, то он закончит свою жизнь под колёсами грузовика… Потом, её никак не могли втиснуть в генеральскую Волгу, а когда втиснули, она расклинилась животом между задней и передней спинками, и до конца маршрута несколько часов сидела, не шевелясь. В Москве её с трудом извлекли из машины, она не могла стать на затёкшие от долгой дороги ноги, и в лифт её ввели, как раненую, поддерживая под руки с двух сторон. Но то, что она пережила в дороге, оказалось цветочками по сравнению с тем, что она узнала от дочери. Вероника влюблена в Алика, они договорились пожениться, ждали удобного случая, чтобы сообщить о своём решении родителям, но, прежде чем отправиться на последние каникулы, здесь, в Москве, она переспала со своим парнем, тот заразил её гонореей, она передала её Алику, и теперь этот самый скромный и порядочный мальчик во всей дивизии, ещё ни разу никем не целованный, единственный, способный краснеть при виде девушки, не захочет на ней жениться, и она покончит с собой, потому что беременна уже семь месяцев… Скандал с мужем, разлука с Аликом, трудная поездка, предстоящее объяснение с дочерью — всё это происходило на фоне внутренней трагедии Анны Ивановны, которая заключалась даже не в том, что Алик заразил её гонореей, а в том, что у неё, впервые за двадцать лет, произошла длительная задержка, она надеялась, что наступил климакс, но доктор лишил её надежды, однозначно определив тридцатинедельную беременность. О том, чтобы рожать, не могло идти речи. В её возрасте, с её комплекцией, и при муже, с которым она не спала больше пяти лет, это было бы непростительной глупостью, граничащей с самоубийством. Соглашаясь ехать в Москву на переговоры с дочерью, Анна Ивановна рассчитывала, втайне от мужа, сделать в Москве аборт… Она мужественно выслушала откровение Вероники о том, что это она заразила Алика, но когда Вероника сказала, что всё равно любит его, хочет выйти за него замуж, и уговорить отца сделать всё возможное, чтобы он повлиял на Алика, потому что она беременна, с Анной Ивановной случился обморок, и она без сознания рухнула на пол… Придя в себя, она воспользовалась своим послеобморочным состоянием, чтобы собраться с мыслями, и наметить план действий. В том, что свадьбу надо расстроить, у неё сомнений не было. Вопрос — как это сделать, не раскрывая своих отношений с Аликом. По пути в Москву Анна Ивановна ещё лелеяла надежды на то, что ей удастся сохранить Алика, если не возле себя, то где-то недалеко, она не хотела его терять, чувствовала стареющим женским чутьём, что это последнее её счастье… Своим заявлением о замужестве Вероника эти надежды разрушила: нельзя держать вблизи мужчину, который оказался столь беспринципным, что спал одновременно с матерью и дочерью, не говоря уже о многочисленных подругах! А вот как быть с беременностью Вероники? Теперь надо забыть о себе, и спасать дочь! — Ты должна немедленно сделать аборт, — заявила она. — Прежде я поговорю с Аликом. Если он меня любит — простит. — С Аликом ты не поговоришь. Отец отправил его в другую часть. — Надеюсь, не в Америку? А в России я его найду. — Я не советую тебе этого делать. Твой Алик после тебя успел заразить дюжину офицерских жён, и твой отец прислал меня с единственной целью — узнать, не заразил ли он и тебя. — Я тебе не верю. Это ты только сейчас придумала! — закричала в истерике Вероника. — Это чистая правда. Всё это время он был в комендатуре под следствием. Забудь о нём. Прерви беременность. Никто ничего не узнает. Отцу я не скажу. — Как я прерву семимесячную беременность? Я залетела ещё в Москве, перед отъездом на твой день рождения. И под Алика легла, потому что он показался мне подходящей кандидатурой, чтобы прикрыть мои грехи. Жека всё равно на мне никогда не женится, да и я его не хочу, он переспал со всеми нашими девчонками. А Алик мальчик, что надо! И отцу я уже об этом сказала, он мне звонил. Анна Ивановна вспыхнула. Она, вероятнее всего, тоже «залетела», как выразилась дочь, на свой день рождения. Вот тебе и Алик, мальчик что надо, самый скромный солдатик. Теперь, по крайней мере, понятно, почему он краснел, у него были для этого причины… — Если ты сказала об этом отцу, то Алика, скорее всего, уже нет в живых. Там из-за него такой скандал разразился, на всю дивизию, командующего грозятся уволить. Ростик поклялся, что если Алик тебя заразил, то он бросит его под колёса машины. — Но было-то всё наоборот! Я его изнасиловала, я и заразила. А беременность у меня не от Алика, а от Жеки, я отцу так и сказала: Жека на мне никогда не женится, а Алик будет хорошим мужем. — Он назвал его проститутом. Твой Алик обслуживал за деньги офицерских жён, и всех их наградил гонореей. — Ну и что? Это я виновата. Его вины в этом нет. — Ты всё ещё хочешь выйти замуж за человека, который за пол месяца заразил гонореей девять замужних женщин? — У меня нет иного выбора. Аборт делать поздно, ребёнку нужен отец, а Алик — телок, я его приберу к рукам, и сделаю из него отличного мужа. — Этого никогда не будет! — Вы договорились с отцом, он специально прислал тебя сюда, чтобы ты расстроила наш брак, — сказала Вероника, набирая номер телефона. Пантелеев подтвердил, что Алик отбыл для прохождения дальнейшей службы в другую часть, и по дороге случайно попал под грузовик. С Вероникой случилась истерика, она несколько раз порывалась выскочить из окна. Анна Ивановна прижимала дочь к себе, баюкала её, как маленького ребёнка, гладила по спине, успокаивала, плакала вместе с ней, и уговаривала забыть Алика, в конце концов, не сдержалась, сама разрыдалась горючими слезами, и, в порыве нахлынувшей сентиментальности, поведала дочери свою тайну: у неё есть любовник, и она тоже беременна. И тут произошло невероятное. Общее горе их сблизило, женщины успокоились, умылись, вспомнили, что с утра ничего не ели, сели обедать, и за столом, в спокойной обстановке, обсудили план совместных действий. Вновь позвонили Пантелееву. Тот связался с госпиталем, и вечером сообщил им, что Алик жив, у него переломаны обе ноги, остальные органы не повреждены, через пару месяцев его комиссуют, а если генерал узнает, что я звонил в Москву, то ноги будут переломаны и у меня. … Надо было случиться такому чрезвычайному происшествию, чтобы мать и дочь, впервые за двадцать лет, всю ночь проболтали о превратностях жизни, ни на минуту не сомкнув глаз. Анна Ивановна рассказала дочери почти всё, за исключением одного: вместо Алика, она придумала бравого гвардейца, который, якобы по ошибке, влез в окно, переспал с ней, и утром скрылся также неожиданно, как и появился. Этой ночью мать и дочь наметили этапы дальнейшего совместного пути, и шаг за шагом шли по нему. Первый, самый важный этап был преодолён легко, и оставил радостное впечатление: Алик был жив, и ему ничто не угрожало! Анна Ивановна вовремя сдержала эмоции, и скрыла от дочери свою тайную связь с ним. Второй этап завершился на следующий день, и тоже удачно: после лечения, анализы у Вероники были отрицательные, а Анну Ивановну на этот счёт успокоили ещё до отъезда в Москву. Разумеется, и в эту тайну Веронику она не посвятила. Оставалось ещё два этапа. Третий — самый сложный, и четвёртый — самый важный. Если Вероника свою беременность хотела преподнести Алику в качестве сюрприза на свадьбу, то Анна Ивановна её просто не заметила. Но гинеколога эти тонкости не интересовали: он однозначно посоветовал обеим женщинам рожать. Когда Анна Ивановна заикнулась об аборте, он спросил: — Я похож на убийцу? — Нет, но… — Тогда я также не похож на двойного убийцу. А вы требуете, чтобы я погубил сразу четырёх человек! Моей жизни не хватит, чтобы отсидеть причитающийся за это срок. Тем более что передачи носить вы не будете. — Вам шуточки шутить, а нам что делать? — Девочка пусть спокойно рожает, у неё не будет никаких проблем. А у вас… Риск, разумеется, есть, но меньший, чем при аборте. Вы, уважаемая, пропустили все сроки. В крайнем случае, можно будет сделать кесарево сечение… И заодно удалить жирок, хотя на вашем месте я бы это сделал раньше. Несмотря на то, что третий этап пройти с первого захода не удалось, но и сложностей он не добавил, и ещё одна гора не то, чтобы свалилась с плеч, но уже и не давила на них так сильно. Оставался Алик. Вероника по-прежнему хотела выйти за него замуж. Анна Ивановна, будучи старше, мудрее и благоразумнее, уступила дочери. О чём в ту ночь договорились между собой мать и дочь, знали только они. Для остальных героев нашей повести это навсегда осталось тайной. Слово было за Аликом. Опять позвонили Пантелееву. В этот раз его пришлось уговаривать дольше обычного: он не решался сделать то, о чём его просили женщины. Но, зная любовь генерала к дочери, он на свой страх и риск, от его имени, оформил необходимые документы, и Алика направили в Московский институт травматологии и ортопедии имени Н. Н. Приорова, в клинику спортивных и балетных травм. Простому смертному попасть туда было практически невозможно, и только имя командующего подмосковной дивизией, открыло Алику вход в заведение, где лечились лучшие спортсмены и танцоры не только страны, но и всего мира. Вероника часто навещала Алика, и он быстро поправлялся. Ни в какие тайны она его не посвящала: ни про автомобильную аварию, ни про беременность матери. Сказала лишь, что ждёт от него ребёнка, беременность проходит нормально, от родителей согласие получено, и, после его выздоровления, будет свадьба. У Алика и в мыслях не было подозревать генерала в организации покушения на него, так всё это натурально выглядело. Он верил, что это чистая случайность, считал, что генерал поступил с ним гуманно, другой бы мог и застрелить, и на губе сгноить, а он перевёл в другую часть, и дело с концом. Но, что генерал дал согласие дочери на брак с ним — в это Алик не верил. Допустим, про Анну Ивановну он и в самом деле ничего не знает. Но про себя-то он не мог забыть? И после этого разрешить Веронике выйти за Алика? Чёрта с два! Хотя, в глубине души, у него зарождались кое-какие надежды. Общество менялось на глазах. За что раньше исключали из комсомола — теперь объявляют благодарности, и нет ничего удивительного в том, что и ему всё сойдёт с рук. А сойдёт ли? Видимо, да, потому что генерал ничего не знал о его отношениях с Анной Ивановной. Она скрыла от него не только это, но и то, что была заражена. Алик тоже ему ничего не сказал… В очередной свой приход Вероника окончательно развеяла его сомнения. Её живот уже невозможно было спрятать под халатом, и она несла его, как победное знамя дивизии. Приближался срок родов. — Папа сначала не хотел, чтобы я рожала, а когда узнал, что мне нельзя делать аборт, дал согласие и на роды, и на брак с тобой. Ну, а теперь ждет, не дождётся, когда у него появится внук. У братьев детей нет, одна надежда на меня, — и она похлопала по своему надутому животу. После этого разговора Алик успокоился. Разумеется, Вероника не сказала ему, что ребёнок не от него, а от Жеки, и что отец согласился на брак, только чтобы скрыть позор дочери, и не оставить её с малышом на руках, и без мужа. Алик ещё ковылял по больничному парку на костылях, а Вероника уже подъехала к нему с близнецами. Мальчика, в честь отца, она назвала Ростиславом, а девочку, в честь матери, Анной. Генерал сам в Москву не приехал, но прислал две машины с эскортом и подарками. Алик и Вероника зарегистрировали брак, скромную свадьбу сыграли в Москве, а жить поселились на даче, с Анной Ивановной. Изредка их навещает генерал, играет с близнецами, перебрасывается двумя-тремя фразами с женой, с дочерью, и даже с Аликом. Слово своё он сдержал, и Алик, претворив, наконец, в жизнь свою мечту, вывозит семью в город на новенькой, подаренной генералом «Волге». Неожиданно для себя, Алик увлёкся детьми, и считает себя самым счастливым мужем на земле. Вероника обожает своего солдатика, любит детей, отдаёт им всё своё время, но больше внимания, всё-таки, отдаёт сыну, хотя и дочь не обижает. У Анны Ивановны в Москве вырезали пол центнера жиру, она возвратилась почти изящная, все подруги ей завидуют. Она охотно забавляется с малышами, но предпочтение, почему-то, отдаёт внучке, даже пытается, когда рядом никого нет, кормить её грудью. Так они и живут дружной семьёй, в которой каждый про каждого что-то знает, но никто ни о ком не знает всего. Впрочем, как и в любой другой советской семье.

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...
Рубрика: Без рубрики


Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх