Сделка

Черт, как все-таки приятно убедиться, что мальчишка, сидящий напротив — стриженный под ежик, упакованный в джинсы и кожанку, глазастый, тонколицый, как принц, — что все-таки это не мальчик, а девочка. Мою радость поймет только такой же закоренелый бабник, как я. Ее выдало и лицо, и глаза, и пластика тела. Черт, а она ведь красавица. Вот без дураков. Настоящий подарок природы и… и ума. Называйте это как хотите, но то, что светится в глазах, в лице и во всем человеке, — то, что называют обаянием, харизмой, изюминкой и другими словами, то, без чего не бывает настоящей красоты, а бывает только смазливость, — я называю это, уж простите, умом, потому что именно так называется главное в человеке. Оно может проявляться в чем угодно, и вовсе не обязательно — в рассудке, к которому глупые привыкли сводить ум. Девчонка была пронизывающе хороша. Такому личику, таким щекам, таким губкам-лепесткам позавидует любая модель. Черт, черт, ну почему она обстриглась? Почему этот нервный овал не обрамляют ореховые локоны, почему они не отсвечивают в карих глазищах, электрических и взбудораженных, как у кошки после охоты? Она заметила, что я разглядываю ее, и не отвела глаз, как делают почти все, и не изобразила Роковую Женщину, как делают остальные, а упрямо глядела прямо в меня, выдерживая взгляд. «Сейчас первая заговорит», подумал я. «Она не из тех, кто признает барьеры…» — Чего вы на меня смотрите? — спросила она. Гулкий, взволнованный, совсем еще девчачий голос. — Сказать честно? Поднимает брови. («Вот такие раньше называли соболиными… «) — Валяйте. — По трем причинам. Точнее, одна причина, имеющая целых три аспекта. — Вот нагрузили!… И что за аспекты? — Аспект первый: я довольно долго пытался понять, девочка ты или мальчик. Аспект второй: ты красивая, а красивые люди на то и созданы, чтобы на них смотрели и радовались. Аспект третий: я смотрел и радовался, но не до конца. Радость омрачили твои волосы. Она скорчила гримасу. — А что в них не так? Не там концом растут? Перхоти много? — Нет, все не то. Их просто нет, понимаешь? Зачем ты обстриглась? — А что, не идет? — Как тебе сказать… — Говорите, как есть. — Ладно. Но тут тоже будут аспекты. Готова? Аспект первый: таки да, не идет. Увы. Ты слишком красива для такого бобика. Аспект второй: именно этой нестыковкой ты привлекаешь к себе внимание. Твоей красоты жаль, как сломанной березы. Эта жалость будоражит в мужчине звериные инстинкты, а тебе придает прямо-таки болезненную сексуальность. Минус два в красоте — плюс десять в сексуальности. Впрочем, ты и сама все это знаешь. Молчит. Розовая, как шиповник, хоть и владеет собой почти как взрослая. — Это ваше любимое слово — «аспект»? Я теперь так и буду звать вас: дядюшка Аспект. Идет? — Чтобы согласиться, я должен узнать, как зовут тебя. — А вы ведь только что дали мне имя: Бобик. Очень приятно! — Взаимно, — протягиваю руку, улыбаясь ее уму. Ох, и задаст же она перцу мужикам годика через три, а то и раньше… Она картинно жмет мне руку холодными, как лягушка, пальцами: — Вот и познакомились! А вы всегда вот так лезете напрямик, или только если в вас разбудить звериные инстинкты? — И да и нет, — говорю. — Я уже давно не в том возрасте, когда хочется вилять. Слишком многое за спиной. Хочется быть собой. А с тобой — особенно. — Почему? — Да ты ведь сама понимаешь. Рядом с красотой всегда хочется быть чище и добрей. — Ха… Не буду делать вид, что на меня не действует ваша лесть. Все равно не получится… — Да-да, не надо. — … Но. Но. «Маленький, и в то же время довольно-таки большой вопрос». Эти ваши звериные инстинкты часом не вздумают на меня напасть? — Хо. Это совсем небольшой вопрос на самом деле. Не вздумают. А если и вздумают, то не раньше, чем через годик. — С чего это такая фора? — Тебе ведь сколько? Семнадцать? — Эээ… Вот сказала бы, что девяносто два, так не скажу же. Договорились не вилять — значит, не вилять. А вам — лет… сорок? Тридцать восемь? Тридцать… — Не льсти мне, — говорю я. — Не вилять — значит не вилять. Замнем для ясности. — Стыдиться своего возраста стыдно. Мне вот восемнадцать, а чувствую себя на тридцать с гаком, причем уже давно, года два, а то и три… Слушайте, а почему я вам все это рассказываю? Я это не говорила еще никому, даже… — Наверно, потому, — говорю, — что я заинтриговал тебя. Не вилять — это ведь не всякий умеет. — Не всякий, — кивает она, — это уж точно… Не вилять, говорите? Ладно, будем не вилять. Она набрала дыхания, будто решаясь на что-то, и октавой выше продолжила: — Наверно, у вас дома лежит себе такая большая-пребольшая куча денег? — А почему это, — спрашиваю, — тебя интересует куча, которая лежит у меня дома? — Вот только не надо, — мотает она стриженой головой, — не надо. Не надо делать вид, что вы такой. Из этих. — Из каких таких «этих»? — Таких, которые, чуть что, начинают правами прикрываться и всех подряд на место ставить. Сами сказали — «не вилять». Вот умная чертовка, думаю. Нет, с ней и вправду так не надо. — Твоя взяла, — говорю. — Не то чтобы очень большая, но какая-никакая кучка имеется, это верно. — Ну примерно какая? Скажем… тыщу баксов для вас проблемно потратить? «Ого», думаю. — Смотря на что. Если на что-то важное и ценное — нет, не проблемно. — А две? — Ну… Где тыща, там и две. — А десять? — Ставки растут, да? Ты же понимаешь, что с такими вопросами трудно удержаться и не поставить на место… — Конечно. А вы понимаете, что меня даже с такими вопросами не хочется ставить на место… — Ну ты и наглый, Бобик! — Нет. Просто я не виляю. Так как? Десять тыщ баксов — проблемно? — Ну, — сдаюсь, — вопрос, конечно, не ахти какой, но… если что-нить очень-очень важное… или очень-очень приятное — могу и потратить. Не слишком часто, конечно. Раз в несколько лет, не чаще. — Ясно. А скажите-ка, дядюшка Аспект… Скажите мне… скажите такую вещь… Ей трудно было это произнести, очень трудно, прямо уши дымились. Но я ждал, не подгоняя. — А скажите… вы могли бы выложить эти деньги, скажем… скажем, если бы кто-то попросил бы их за свою девственность? — Например, ты? — усмехнулся я. — Ннннуууу… например, да. Она быстро откинулась на спинку, вызывающе глядя на меня. Щеки ее были уже не розовыми, а малиновыми, как херсонские помидоры. Я мог бы послать ее подальше. Я мог бы назвать ее меркантильной малолетней кретинкой и навсегда убраться из ее жизни… Но вилять не хотелось, поэтому я так и сказал ей: — Я мог бы послать тебя подальше. Я мог бы назвать тебя меркантильной малолетней кретинкой и еще крепче. Мог бы навсегда убраться… но вместо того, чтобы все это сделать, я сижу и болтаю с тобой. А это уже плохо, потому что дает тебе лишнюю надежду, на которую у тебя нет никаких оснований. Почему? — Что «почему»? — Ты знаешь, не прикидывайся. Почему ты продаешь свою девственность? — Вы знаете, не прикидывайтесь. Деньги нужны. — Зачем? — Нууууу… — Никаких «ну»! Вилять вздумали, товарищ Бобик? Я тебе про кучу рассказал? — Нууууу… Ладно. Только вы не поймете. Рассказывать? — Нет, глупые вопросы задавать! Ну? — Нууу… В общем, у меня есть парень. Инвалид. Ему нужны деньги на операцию. Сколько-то уже есть, не хватает десять тысяч. А теперь вы скажете «могла бы выдумать и что-нибудь поумнее». Потому я и не хотела говорить. — Ну почему же, — возразил я, хоть секунду назад хотел сказать именно это. — Раз не смогла выдумать — значит, не смогла. — Ха, — хмыкнула она. — То же самое, только с перчинкой, в вашем духе. Вы не виляйте, а скажите: да или нет? — Слушай,… Читать дальше →

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (Пока оценок нет)
Загрузка...


Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх